Симеус не удержался и громко и чётко свистнул. Осуждать его или делать замечания за нарушения правил поведения в суде, впрочем, было некому: остальные в полголоса обсуждали озвученную сумму, переспрашивали, правильно ли услышали цифру, и, кажется, на мгновение забыли, где находятся и зачем собрались. Сперва число не произвело на Макса схожего впечатления — сотка и сотка, — но путём нехитрых математических вычислений он вывел неутешительный факт: чтобы заработать подобную сумму, ему пришлось бы работать на Захарию… пятьсот двадцать лет. Даже больше. Без выходных. Без штрафов.
— Шестьдесят, как она сказала, было за… — торгаш кивнул на всё ещё зажатую в руке Захарии коробочку, — …доставку. Остальные — за барахло, на которое мне нужно было подделать документы. Часть этих денег на фальсификацию ушли, конечно, но…
— Предположим. Дальше что происходило?
— Она пропала. Надолго. А потом вернулась со своими вещами, которые на продажу шли. Сказала, что и для чего… Велела только ни в коем случае из упаковок не доставать, чтобы товарный вид не портить.
— Товарный вид, говоришь… — чародея медленно поднял футляр и потряс им так, чтобы было слышно перестук камней и металла о дерево. — Говоришь, ты знал только то, что это браслет? А что конкретно за браслет, ты не знал? Не знал, что на нём убивающее проклятье?
Снова настало время слушателям молчать. То, как покорно они замирали под действием чародейского голоса, восхищало Максима всё больше. Впрочем, он не отрицал, что замолкают они не столько от голоса, сколько от смысла, который этим голосом доносился. Хошо яростно замотал головой — из его глаз вновь полились слёзы. На полноценный ответ — или хотя бы на звук, подтверждающий его неведение — воздуха у несчастного в лёгких уже не осталось.
— Значит, ты не знал, что эта вещь способна убить адресата всего за несколько часов? Отвечай.
— Клянусь… Господин, клянусь…
— Кто твоя заказчица, Атталь? Назови имя.
— Я не знаю! Умоляю, поверьте, не знаю!
Захария зарычал себе под нос. В его нечленораздельных ругательствах отчётливо прозвучало только «сука».
— Зачем тебе понадобился песок кристаллов Ако’Эгита, Атталь? Смотри в глаза, когда я тебя спрашиваю. Будь уверен: ещё одна ложь — ещё одна попытка увильнуть от прямого ответа — и тебя не защитит ни судья Лиман, ни присутствующие здесь разумные, ни законодательство Эпиршира, ни король Хэдгольд собственной персоной, ни заступничество всего божественного пантеона. Только попробуй соврать мне, Атталь, и я превращу каждую кость твоего тело в желе, выпарю из твоих сосудов всю кровь до последней грёбаной капли и заставлю умирать самой мучительной смертью, которую ты только можешь себе вообразить. Очень.
Хошо сглотнул.
— Одно из украшений… выпало, когда я переносил коробки.
— И ты сразу распознал проклятье?
— Н-не сразу. Только когда появились голоса в доме.
— Какой предмет-то выпал, Хошо? — улыбка Захарии превратилась в кровожадно оскаленную пасть. — Отвечай на вопрос.
— Б-браслет… который вы держите.
— Кто бы сомневался. Так значит, ты понял, что предмет проклят — раньше, чем за тобой пришли? И вместо того, чтобы побежать сломя голову ко мне или любому другому члену совета, вместо того, чтобы предупредить кого-нибудь о том, что ты сделал, ты решил сделать вид, что ничего не произошло? Так или нет? Отвечай, пока я окончательно из себя не вышел, ибо
— Да! Да, я так и поступил! — неожиданно для всех, с отчаянием и струящимися по щекам слезами, Хошо буквально накинулся на железные прутья и едва не повис на них как обезьяна на шведской стенке. — Что мне оставалось делать, а?! Браслет
Как и предчувствовал Макс, при упоминании имени госпожи Агнеотис воздух амфитеатра взорвался шумом. Буря, поднявшаяся в зале, была стихийной и неуправляемой: торговцы вскакивали со своих мест, взмахивая руками, возмущались и ужасались один громче другого, без всякого стеснения сыпали нецензурными восклицаниями, и конец фразы подсудимого в их голосах попросту утонул. Ситуация стремительно выходила из-под контроля окончательно растерявшегося судьи.
— Тишина! — рявкнул вдруг судебный чародей, служивший при Лимане, и предупреждающе поднял руку: его требование было услышано, и зрители постепенно замолкли, недовольные необходимостью сдерживаться. — Требуем поддерживать порядок в зале заседаний!
Захария стоически дождался воцарение тишины, как если бы обрывки фраз, долетавшие до его слуха через трибуны, мешали ему думать.
— Уважаемый суд, — тихо проклокотал он, в этот раз сухо и злобно. — Уважаемые коллеги и уважаемые гости государства.
Выдержав паузу, чтобы подавить гнев, он продолжил — и несмотря на контекст, слова звучали даже немного торжественно.