— Гипотетически, — колдун кивнул. — Предоставьте мне архив всех сделок, состоявшихся за последние три месяца, я приложу их к отчёту вместе с копией нашего Устава — если память не подводит, мы прописывали в одном из пунктов, что торговцы несут персональную ответственность за все внешние контракты. Также потребуются письменные заявления от каждого из членов совета — о том, что о состоявшейся сделке никто ничего не знал, что действия Хошо всеми нами единогласно порицаются и что мы просим наказать преступника по всей строгости закона. Публичные заявления, активное содействие королевскому следователю, — он указал на себя пальцем, даже на секунду темп речи не сбив, — И, возможно, даже общее официальное письмо с предложением компенсировать нанесённый ущерб и всяческим образом сотрудничать с конгрессом. Впрочем, нет, я погорячился, это явно крайняя мера — не рекомендую заранее ставить себя в подчинённое положение, учитывая, что извиняться нам, в сущности, не за что.
— Ну, как это — «не за что».
— В Уставе чётко и внятно прописано: наша ответственность заканчивается там, где начинаются личные операции сотрудничающих с нами разумных. Написав письмо, где мы согласны на какие-либо компенсации, мы де-факто признаем, что отчасти виноваты в случившемся — следовательно, как-либо замешаны. А никто эту сделку не одобрял, как я полагаю.
Члены совета отреагировали по-разному, и Максу сложно было сказать, в действительности ли никто из присутствовавших не приложил к махинациям Атталь-Ромари руку. Но судя по тому, что напряжения или какого-либо ещё ощутимого изменения в теле наставника не мелькнуло, он сделал вывод, что беспокоиться особо не о чем. По крайней мере, пока.
— Значит, решено?
— Рано расслабляться, господин Остари, — включился в их диалог Лау Дан. — Я возражаю.
Колдун приподнял голову и повернулся к лантанцу, молчанием и странным измученным выражением лица давая понять, что кое-какая проблема в их плане по его мнению действительно имеется.
— Почему это? — Тит уже готовился с облегчением выдохнуть, но заявление столичного лекаря-монополиста перечеркнуло его надежды на лёгкий исход. — Вы что же, покрывать Хошо теперь вздумали? Погодите! Уж не вы ли тогда замешаны во всём этом… этом…
— Разумеется
— Господа, мы тратим время, — перебил Захария, — И делаем то, что делать в подобных ситуациях нельзя: обвиняем друг друга, расшатывая общую лодку. Оставим беспочвенные инсинуации до момента, когда будет ясна стратегия наших действий. Потом, если захотите, можете провести независимое внутреннее расследование.
— Я считаю необходимым, чтобы уважаемый Лау Дан объяснил причины своего протеста, — не сдавался бывший священник. — Мне интересно знать, на каком основании он саботирует лучшее из решений.
— Потому что считаю его
— В которое сам себя и поставил по собственной глупости, — буркнул Остари.
— …мы не можем оставить его разбираться с этим в одиночку. Это противоречит всем принципам человечности и чести.
— Честь? При всём уважении, вы аппелируете к тому, в чём ничего не смыслите! Честь, вне всяких сомнений, имела бы решающее значение — если бы мы защищали разумного, помнящего о том, что это такое. На лицо иная картина: торгаш действовал, руководствуясь исключительно низменными интересами, и первым позабыл о чести — как о своей, так и о нашей, — и теперь мы не обязаны расплачиваться за его ошибки, дорогой Дан! На каком основании защищать то, чего нет?
— На том основании, что…
— Хошо Венсан