— К чёрту высокие материи, — впервые подал из своего угла голос Ракхани, решительно и даже несколько злобно, — Слишком высоки ставки, чтобы опираться на морально-этический кодекс. Ещё час назад я, быть может, и рассмотрел бы заступничество за его жалкую шкуру, но не теперь: наш народ хорошо помнит, насколько мстительна верхушка Эпиршира — они не прощают нападок в свой адрес. Магистр верно сказал: осиное гнездо разворошили, и со дня на день полетят головы — и лично мне моя ещё пригодится.
Его прямолинейное отрицание «чести» как определяющего поведение конструкта вызвало у местного населения нервную дрожь в руках. Но Макс его позицию разделял полностью: не время думать о высоком, когда земля уходит из-под ног. Высказывание, впрочем, агрессивного резонанса не произвело — не-человеческие формы жизни в Цельде имели каждый свои представления о «добре» и «зле», и это многообразие вынуждало окружающих терпеливо сносить подобные выходки.
— К тому же, никто из вас, кроме Симеуса, не имеет прямого отношения к дворянскому Кодексу, насколько я знаю, — вытащил из пасти уже изрядно пожёванную косичку кхар. — А значит, по рукам и ногам никто в целом не связан.
— Уважаемый Ракхани прав, — кивнул Соллер, — Но и я не поддержу Атталь-Ромари, если к этому мнению придёт большинство: как верно указал ранее господин Остари, Хошо лишился поддержки Кодекса в тот момент, когда первым нарушил его правила. Голос чести теперь не на его стороне. Напротив: попытка отстоять жизнь торговца будет свидетельством нашего
— Пожалуйста, — Тит указал открытой ладонью на представителя дворянства, — Послушайте умного человека, он в этом понимает явно больше вашего.
Лау Дан принялся что-то объяснять — горячо и нервно, описывая руками какие-то фигуры в воздухе. Бывший священник что-то ему отвечал — надувшись, побелев и покрывшись розовыми пятнами от раздражения. Макс не слушал — его внимание было сконцентрировано на сосредоточенном бледном лице подозрительно тихого наставника. Слегка нахмуренные брови, отстранённый взгляд в пустоту, опущенный подбородок и прикрытые глаза — Захария вряд ли следил за развивающимся конфликтом сторон, погрузившийся в какие-то далёкие и нелёгкие мысли. Расслабленная мимика свидетельствовала о том, что мысли были гораздо более далёкими и нелёгкими, чем молодой Путник мог представить.
— Господин магистр, вы последний не проголосовали, — обратился к нему разъярённый Остари, — Ну хоть вы объясните этому… этому… болвану!
— Как вы меня назвали?!
— Господа, пожалуйста, давайте не будем переходить на личности, — предпринял попытку остановить спорщиков Симеус, — Мы не для того здесь, чтобы устраивать…
— Раз я не отношусь к дворянству Эпиршира, по-вашему можно безнаказанно оскорблять меня? — серая кожа лекаря потемнела от злобы. — Или всё дело в том, что я лантанец?
— Дело не в родословной и уж точно не в сословии, дело в том, что
— Господа, прошу вас, вернёмся к голосованию!
Труды Соллера, как бы ни было печально, остались незамеченными: сцепившиеся члены совета распалялись, давно позабыв о первоначальной причине их спора, и только загремевший львиный рык, перекрывший их взвившиеся от ярости голоса, заставил всех затихнуть. Несколько секунд в повисшем молчании свидетели и присяжные глядели на оскаленные клыки кхар.
— Прошу прощения, — деланно прокашлялся Ракхани. — Надо же было как-то привлечь ваше внимание.
— Напоминаю, что остался ещё один голос, — выступавший в роли некоего медиатора, дворянин указал на безмолвного Захарию. — В настоящий момент шестеро высказались «против» защиты Хошо и один высказался «за», господин магистр.
«Господин магистр» адресованное ему обращение полностью проигнорировал. Возникло ощущение, что он тихо и незаметно для остальных скончался — не дрогнуло ни мускула в его расслабленном, полностью лёгшем на спинку кресла теле, болезненно-тонкие руки с подлокотников свисали слегка неестественно, остекленевший взгляд за последнюю минуту не сдвинулся ни на миллиметр. Довольно долго на него смотрели изучающе и нерешительно. Затем, явно чувствуя дискомфорт, Соллер вновь обратился к чародею по титулу.
— Я вас слышу, — почти не размыкая губ и не двинувшись ни на йоту, сообщил Захария на грани слышимого.
Макса пробрало: в детстве он однажды сходил в кукольный театр на свою голову и долго потом плакал от страха, когда на сцене оказался чревовещатель со своим исчадием ада из папье-маше. Впечатление оказалось настолько сильным, что бедняга пронёс эту память через годы — и теперь содрогнулся, глядя на то, как опустевшее тело колдуна подаёт голос.