Над телегой вместе с испаряющейся на жаре влагой поднимался душный чад гнилого мяса, Максима прошиб ледяной пот, его колотило от ужаса, омерзения и внезапно отступившей духоты. Волосы встали дыбом на руках, зашевелились на загривке, и снова он почувствовал дыхание чудища над своей головой. Схватившись за край повозки и проскользнув по дереву мокрой как после бассейна ладонью, он едва не перевалился через борт и не улетел лицом в отвратительное месиво, часть которого сам и изрыгнул. От осознания ему вновь стало дурно.
Его услышали. Кто бы это ни был.
— Куда! — громыхнул кузнец и за ногу втянул его внутрь, как котёнка за шкирку.
Мутным от слёз взглядом Макс окинул изменившийся пейзаж: что-то случилось с кустами и травой — теперь, насколько удавалось осмотреться, все листья из зелёных окрасились красным. Только по блеску и игре солнечных лучей в отражении он понял, что это взрывом расплескало из всадников и их питомцев тухлую кровь. Он поднял глаза на Каглспара: его лицо, вся грудь и руки были пропитаны этой кровью, в волосах, бороде и на рубахе копошились, соскальзывая и осыпаясь как снег с ёлки, бледные личинки. Путник в ужасе взглянул на собственное тело — он и сам выглядел не лучше, скользкий, липкий и вонючий, а на голове вяло шевелилось что-то маленькое и холодное. Много чего-то маленького и холодного. Это их движение он ощутил на затылке, а не дыханье монстра из лесной чащи.
Кузнец в последний момент успел дёрнуть Плушу — тоже красную и мокрую, в мелкую белую крапинку (
Выяснилось, что силы сокращаться в спазмах у его желудка, оказывается, ещё остались.
— Кабы в край не обезумела! Плуша, но, тише! — кричал Спар, смахивая с себя налипшую дрянь и тяня её за вожжи. — Тихо, девочка! Максим, хватит блевать!
Когда кончились силы, парень упал на сено, сипло дыша, и принялся негнущимися пальцами стряхивать с себя дёргающихся в агонии насекомых. Личинки валились хлопьями с головы и загривка, усыпая подстилку и проваливаясь сквозь прорехи сена на дно телеги, и Макс подумал только о том, чтобы его не вырвало прямо под себя. Хотя и рвать-то уже нечем — всё вышло, как сказал бы тренер, «в первые два захода».
— Что это было? — проорал одичавший от страха кузнец. — Что стряслось?!
— Это я
— Не смей на меня орать, шмакодявка!
— Сам не лучше, на дорогу смотри!
— Я не ведаю, что приключилось, ясно тебе?!
— А я и подавно, с-сука!
Они мельком переглянулись, и глаза остались единственными белыми пятнами на их лицах, что не смогла застлать вонючая кровь. Смотрели, тяжело дыша, и не могли поверить, что остались живы. Трясясь и содрогаясь, Макс зарылся руками глубже в подстилку, вспомнил, что именно туда проваливались опарыши, с визгом вырвал ладони из-под верхнего слоя и истерично принялся размазывать тухлятину по щекам, чтобы капли не попали в глаза, потому что одним богам известно, сколько в этой мерзости заразы. Мутило от отвращения, от шока, от боли в животе и горечи во рту, но он рвано раздирал лицо, соскабливая ногтями кровь вместе с собственной кожей.
— Что это было? — прошептал парень, через несколько минут осознав, что это бесполезно, и плетьми уронил руки вдоль тела. — Кто это был?
— Боль дорог, — не особо энергичнее ответил Спар. Когда Плуша успокоилась, ему незачем больше было концентрироваться на деле, он остановил лошадь и перевалился в повозку вслед к своему спутнику. — Падальщики. Первые чудища в твоей жизни. Поздравляю с дюбютом.
— Скорее уж, с потерей девственности, — улыбка Максима больше напоминала оскал, и в ответ на недоумевающий взгляд кузнеца ему пришлось продемонстрировать грязную ладонь. — Смотри, сколько крови.
Они долго смотрели друг на друга.
А потом во весь голос расхохотались.