Ночь, проведённая на каменной мостовой, стала одной из самых чудовищных ночей в жизни Максима Вороновского. И это с учётом тех ночей, когда пьяный вдрызг Стёпка возвращался домой и швырял посуду во всё, что двигалось: преимущественно он пытался попасть в голову матери чашками из её хрустального сервиза и орал, что она якобы похерила семью в целом и его жизнь в частности. Гнетущее чувство вины трепало Максу нервы отчасти по той причине, что внутренне — где-то очень глубоко — он эту позицию разделял. Отец рано ушёл из жизни — инсульт скосил, пятидесяти не стукнуло, — и хотя в родной стране статистика мужской смертности душу, мягко говоря, не грела, это был ранний уход даже по средним оценкам. Стёпа, не долго колеблясь, возложил ответственность за его гибель на матушку — дескать, упахала мужика до гробовой доски, нечего было второго ребёнка рожать, если финансы даже первого не позволяли… Словом, матери приходилось несладко.
Что же. Возможно, Провидение теперь наказывало Максима за несправедливые суждения несправедливыми обстоятельствами. Помимо того, что на камне спать оказалось банально холодно и неудобно (какая неожиданность), так вдобавок и звуки ночного Эпиркерка сладости в его безрадостные часы не добавляли. В проулках несколько раз появлялись, слоняясь от одной стены к другой, какие-то подозрительные личности — их напряжённое дыхание, сдавленный шёпот разговоров и шаркающие шаги вызывали у юноши трепет и тревогу: таким образом в его городе обычно передвигались по ночам наркоманы или пьяницы, не планировавшие ничего хорошего. Бродила по улицам городская стража, освещая тусклыми факелами на шестах умершие на время ночи дома (к счастью, Путнику хватило ума разместить свою убогую лежанку из толстовки и злосчастной спортивной сумки в тёмном углу, между двух близко стоявших друг к другу зданий, и его не заметили). В каком-то трактире метрах в семистах от круговой площади шумела до утра пьяная компания, а звуки в пустой столице разносились по лабиринтам улиц на непозволительно большие расстояния.
Отменный вышел у парня отдых, можно сказать. Где-то между тремя и четырьмя часами утра закапал мелкий дождик, с шести утра Макса донимали вороны, решившие с чего-то вдруг, что бродяга умер и теперь можно поживиться его мясцом. Если коротко и о главном: он не выспался. Вот совершенно. Совсем. Ни капельки.
Жестокая реальность нового Путника щадить не собиралась, и во всём этом нагромождении присутствовал один-единственный плюс: парень не засыпал настолько глубоко, чтобы пропустить появление Захарии на крыльце особняка. В случае, если тому вдруг приспичило бы выбраться на ночной променад, эту вылазку Макс бы заметил.
Когда над Эпиркерком встало солнце и жители города засновали по своим делам мимо каменного кармана, в который как крыса забился Максим, надежда хоть немного подремать растворилась подобно утреннему туману. Без следа, как говорится. Потянувшись и размяв затёкшее
И всё же, пылая возмущением и ненавистью, Максим продолжал греть пятой точкой пешеходную тропинку. Как бы ни злился он на магистра, уходить куда-то… ну, не хотел. Не мог. Не находил в себе сил. Называйте как хотите. Здравый смысл давно уже отчаялся объяснить своему владельцу, что в этом мире есть другие мастера перемещений между мирами, готовые принять его к себе в ученический состав с широко распростёртыми объятиями, и на Захарии свет клином не сошёлся. Тем более, что это была правда. Если Каглспар сказал, что в этом мире полно…
Каглспар! Он же должен был сегодня уехать в Эпфир! А Макс с ним даже не попрощался…
И ясное погожее утро вдруг стало чуточку мрачнее.