С одной стороны, Максим теперь знает немного больше о том, что из себя представляет колдун. Знает о его военном прошлом, знает о его чувстве вины (
С другой стороны, он теперь об этом человеке столько наслушался, что уже и жутковато как-то к нему в ученики идти. Нельзя сказать, что раньше было приятно и спокойно, но теперь тревога усилилась в разы.
Если всё, что рассказала эта женщина, правда, колдун мог и правда убить ненароком. По-настоящему, а не фигурально выражаясь. Убить, как говорят местные, насмерть. И никто молодого Путника не хватится — если уж даже сына местного землевладельца чародей прикончил и никак за это не огрёб, то что говорить о смерти никому не нужного Макса, одинокого в этом измерении?
Но мог и научить. Мог показать, как устроен мир с обратной стороны, провести через тёмные дорожки магии едва ли не за ручку (хотя это, конечно, вряд ли), рассказать такое, что нигде больше не услышишь.
Захария был не только до ненормального похож на Стёпу. Он мог подобно Стёпе ещё и через тьму пройти с фонарём.
Окончательно убедившись, что «господину магистру» полечиться бы не помешало у какого-нибудь мозгоправа, Максим прикрыл глаза. Усталость и голод сводили с ума, хотелось выспаться и как следует поразмыслить попозже, когда хотя бы тело сможет нормально отдохнуть от приключившихся с ним неудобств. Но стоило только слегка, буквально одной ногой провалиться в сон, как дверь, ведущая в темницу, с лязгом распахнулась, впуская с улицы не только свежий воздух, но и обрывок разговора.
— …пройду, и только попробуй мне что-нибудь сказать или как-то помешать, Йен.
Твёрдый решительный голос принадлежал Бертше. Раздались шаги — подобно выходу из транса, каждый из этих шагов постепенно вытаскивал Максима из небытия в действительность. Когда череда шлепков гладкой подошвы по камню остановилась возле его камеры, юноша уже открыл глаза.
— Вот ты где, — констатировала она, скрестив на груди руки.
— Здравствуйте, — Путник сел: видимо, не судьба ему отдохнуть сегодня. — Рад вас видеть.
— А я вот тебя — не очень, — строго взглянула на него жена кузнеца. — По крайней мере, в таких условиях. Что произошло?
— Я надоел магистру Захарии, — наверное, в сотый раз за последние два часа пояснил парень. — Ночевал на улице возле его дома, меня нашли стражники и отправили сюда.
— Ещё бы! — рявкнула Бертша. — Спать на дороге! Ещё бы они тебя сюда не отправили! Как ты до этого додуматься-то мог! Почему к нам не пришёл?
— Боялся, что магистр выйдет из дома, а я этого не увижу и не смогу с ним поговорить, — монотонно объяснил Макс.
— Вот Спар правильно сказал, что ты дурной! — злилась женщина. — Правильно! Я как его проводила, решила за тобой идти, чтобы домой забрать, накормить хотя бы — а тебя нет нигде! Этот полудурок Буц мне рассказал, что утащил тебя в камеру, чтобы ты в себя пришёл! Зачем на стражей кидался?
— А я не люблю, когда меня против воли в клетку ведут, — иронично улыбнулся парень и пожал плечами. — Меня отсюда всё равно выпустят завтра.
— Ты ещё недели не пробыл в нашем мире, а уже в камере сидишь. Так тебя матушка твоя воспитывала?
— Она меня воспитывала своего добиваться, — огрызнулся Максим: слушать он мог в свой адрес всё, что угодно, но когда речь заходила о матери и её методах воспитания, редко стеснялся в выражениях. — И когда меня отсюда выпустят, госпожа Бертша, я опять к чародею пойду — вот как она меня воспитывала!
— Нет, ну вы слышали его? — женщина всплеснула свободной рукой: в другой у неё был какой-то кулёк. — Ничему тебя жизнь-то не учит, да? Снова же сюда притащат!
— Да пусть тащат, сколько влезет! Я туда буду приходить до тех пор, пока он мне дверь не откроет и в ученики не возьмёт, да ещё не поклонится в придачу и в извинениях не рассыплется. Захочу — сам потом уйду, а не с пинка под зад. Это уже дело принципа.
— Дурака это дело, а не принципа, — покачала головой Бертша и долгим взглядом посмотрела парню в глаза. — Ладно. Вижу, что дело пустое тебя переубеждать… Да и, по правде, не за этим я пришла. Просто высказать тебе всё решила. Держи вот, — она протянула ему кулёк сквозь решётку. — Поешь нормально. Со вчерашнего же вечера, наверное, ни куска мяса в рот не взял.