Вышедшие на улицу следом за недавним заключённым стражники, сворачивая в руках потрёпанные пергаментные бумажки со скверным табаком внутри, проводили широкоплечую фигуру задумчивыми как один взглядами. Молчали они, рассуждая каждый о своём, пока юноша не повернул за угол, на широкий проспект, и не скрылся окончательно из поля зрения в гуще хлынувшего из домов трудолюбивого народа.
— Думаешь, сдюжит?
Йен покосился на товарища по оружию с удивлением. Редко можно было застать коллегу в таком состоянии: обычно Десель относился к окружающему миру если не со скептицизмом, то со вполне оправданным равнодушием. Много чего повидавший, наполовину седой и давно уставший от этой жизни, солдат старой закалки сквозь пальцы наблюдал за тем, как движется вокруг него жизнь. Теперь же, и это могло стать вполне знаковым событием, его обычно прищуренные глаза глядели Путнику вслед вполне энергично и заинтересованно.
Определённо, Деселя этот мальчишка заинтриговал.
— Шут его знает, — искренне ответил Йен, свернув до конца махорку. — Упрямый он — это точно.
— Упрямее господина вряд ли сыщешь, — солдат неопределённо махнул рукой. — Но, авось, передумает. Уж больно подлеток хорош.
— Ты про рожу?
— Да нет, — в этот раз Десель уже вполне конкретно отмахнулся от вредного товарища. — Пёсья кровь, тебе лишь бы гадость сморозить какую, что ты за человек?.. Я про нутро говорю.
Помолчали. Йен чиркнул кресалом об огниво, извлечёнными из закрытой латным нагрудником сумки. Прикурили.
— Помню, в его годы сам такой был, — задумчиво проговорил Десель и глубоко затянулся дымом. — Упёртый как диявол, никаких слов не слушал.
— Мы, покуда юны, все такие.
— Не то, — солдат снова отмахнулся. — Юность геройствовать хочет, любого врага — на копьё, любую бабу — в кровать. А этот — не герой. Это-то и хорошо. Господину такие подмастерья нужны, чтобы башкой в костёр за любую дрянь не сигали.
— Этот-то — и не сигает? — Йен рассмеялся и едва не подавился слюной. — Да ты уши-то разуй, куда он пошёл: сызнова к колдуну на поклон!
Десель не ответил. Спорить с гораздо более молодым братом по оружию ему давно в этой жизни наскучило, и взгляд, снова скучающий и равнодушный, упёрся в медленно розовеющее на востоке небо.
— Смотрите-ка, он опять здесь.
— Почему его не выставили из города?
— Какой грязный…
— Что он здесь делает?
Голосов было много, любопытно глазеющих — ещё больше. Уже не нервировало.
Сидеть на каменной пешеходной дорожке Путник больше не рискнул — хватило и первого путешествия под белы рученьки в местный вытрезвитель и вызванной этим эмоциональной встряски, на долгие годы вперёд хватило. Теперь Макс будет действовать умнее: вернувшись на пост, он покрутился сначала вокруг территории особняка, чтобы колдун наверняка мог узнать о его возвращении, для надёжности попинал и потолкал немного магический барьер и, убедившись, что по-прежнему не может подойти к дому, облокотился спиной об уличный фонарь и впал в мыслительный анабиоз — попросту говоря, отрешился.
Стоять-то на улице законом не запрещено.
Когда ноги от безостановочного почётного караула начинали затекать, он переносил вес с одной на другую, прогуливался вокруг столба, как не нашедший места помочиться пёс, топал пятками о брусчатку, помогая крови подниматься вверх по венам, сделал несколько подходов приседаний. Раза два или три он едва ли не отключался прямо так — приходилось приседать ещё и для бодрости, чтобы не грохнуться с высоты собственного роста лицом в камень. Гордость и самолюбие его, конечно, и без того были потрёпаны столичной публикой, но до таких курьёзов он не опустится ни за что. Жара к полудню обещала установиться омерзительная, но вовремя подоспели облака и слегка сгладили развернувшийся было над головой пламенеющий ад.
Макс в жизни бы не подумал, что просто стоять и ждать чего-то — настолько трудное на деле занятие. Да, затекают ноги, приходится переносить вес каждые минут пять с одной на другую или даже бить по дороге, как лошадь. Да, устаёт спина, поэтому приходится опираться в столб лопатками и упираться ногами (снова успевшими онеметь) в булыжники, чтобы не соскользнуть вниз. Да, жарко, да, неудобно. Но ещё хуже оказалось то, что в этот момент ему совершенно нечем было себя занять. За ним велось непрерывное наблюдение со стороны горожан — в попытке вернуть должок он не менее пристально начинал наблюдать за ними в ответ, но объекты его пассивной агрессии быстро удалялись в неизвестном направлении. Да и гуляло здесь, мягко говоря, гораздо меньше людей, чем на других торговых улицах — разбавить тоску ожидания было попросту некому.