22.
Несколько дней воинскую часть № 32752 колыхала волна проверок и инспекций. Солдатский самострел в те годы был уже не редкостью, но для учебной части все же делом неординарным. Ведь курсантов учебки к оружию почти не подпускали, да и хранилось оно за бронированной дверью.
Как самоубийца сумел добыть автомат? А может, это было вовсе и не самоубийство?
Впрочем, военный врач быстро накатал справку о самостреле. Следователей военной прокуратуры это удовлетворило, и гроб отправили на родину покойного.
Все командиры вплоть до полковника Сысоева получили дисциплинарные взыскания. Тем дело и кончилось.
Пока шла вся эта канитель, солдат мучили бесконечными собраниями и политчасами, на которых вдалбливали, каким должен быть моральный облик настоящего защитника родины. Особенно усердствовал майор Караваев:
– Кто же будет защищать нашу любимую советскую отчизну, если все начнут стреляться? Так поступать – это значит лить воду на мельницу американского империализма и израильской военщины…
Ни один гад не сказал о том, что самоубийство – просто грех. И ни одна сволочь не вспомнила, из-за чего, собственно, покончил с собой этот парень, затравленный сержантской кодлой и добитый обстоятельствами. У него был гастрит, обострившийся в последние недели. Его рвало кровью, но вместо того, чтобы отправить человека в медсанбат, его заставляли отжиматься от пола. Лишь когда он потерял сознание, парня положили на больничную койку. Но через пару дней выписали. Тогда-то Слава Лютиков и решился на отчаянный шаг: пробрался в караулку и, украв автомат у задремавшего бойца, бахнул себе в живот…
Несмотря на усилившийся контроль, Ярослав сумел несколько раз вырваться в магазин. Но не столько за конфетами и материей для подворотничка, сколько ради встречи с милой уборщицей. Скрываясь в подсобке магазина, они с Ириной до одури целовались, расталкивая ногами гремящие ведра и спотыкаясь о падающие швабры, невольно играя в футбол кусками хозяйственного мыла. К счастью, престарелая продавщица хозмага была глуха на оба уха.
Ирине, как и Ярославу, этих урывочных встреч было мало. Она пылала, а ей предлагалось довольствоваться тоненькими веточками для поддержания крохотного огонька. Все чаще она высматривала роту Ярослава, приглядывалась к ее перемещениям. Шли ли бойцы на учебные занятия или в столовую, отправлялись маршировать или убирать территорию – она старалась держать их в поле зрения. Чтобы не вызвать подозрения, тягала за собой рабочий инвентарь, веник с ведром. Хотя поле ее деятельности ограничивалось магазинами, она уже давно вышла за эти пределы – мела плац, отгребала снег с дорожек, протирала тряпкой стенды.
Это заметили. Кадровик Зюзин вызвал ее и торжественно предложил повышение зарплаты на 27 рублей.
– За это предлагаю вам убирать везде, где заметите непорядок. Идет?
Ирина потупила глаза. Это была неслыханная удача.
Зюзин истолковал ее молчание по-своему.
– Ладно, на 35 рублей больше, – просопел он. – Эти бойцы такие неряхи, все делают как попало. А вы, я вижу, удивительно добросовестная женщина.
Она улыбнулась и кивнула:
– Я согласна.
Раздвинув горизонты своей уборки, она обрела больше свободы. Теперь ее можно было видеть у казарм и штаба, возле учебных корпусов и столовой, вблизи медсанчасти, даже в районе спортгородка…
Вечером 16 января четвёртая рота Ярослава закончила занятия на спортгородке – отмотала несколько кругов и подрыгалась на турниках. Потом их отправили на полосу препятствий. В этот день бойцы были в ударе – полосу успешно прошли все. Даже коротконогий Дятел сумел чудом перемахнуть яму, после чего на радостях одолел и щит.
Логвиненко сиял.
– Молодцы! – гаркнул он перед строем. И объявил свободное время аж до ужина. То есть на целых полтора часа.
Бойцы разбрелись кто куда – по курилкам, по магазинам, по другим ротам. Игорь пошёл играть в шахматы с Лешей Лукашовым. Звали Ярослава, но тот отмахнулся. Еще на полосе препятствий он высмотрел за кромкой кустов знакомую фигуру в рабочем комбинезоне.
Дождавшись, когда все рассосались, он быстрым шагом вышел на полосу препятствий и встал у
Нервы были на пределе. Он махнул ей рукой.
Быстро нагнувшись, она громыхнула поставленным ведром. Нырнула между кустов – и через пять дыханий была рядом с ним.
Он показал глазами: прыгай в яму. Она опешила.
Тогда он сам спрыгнул. Протянул ей снизу руки.
– Быстрее!
Она повиновалась. Он увлек ее во тьму.
– Куда ты меня тащишь? Сумасшедший, отпусти, больно.
