– Нет, мадемуазель, вы определенно ни во что не верите: упрямы почти так же, как сам синьор. Когда часовые рассказали ему о том, что случилось, он страшно рассердился и пригрозил, что первый же человек, кто повторит эту глупость, будет брошен в темницу под восточной башней. Конечно, наказание слишком суровое за повторение глупостей, как он их назвал, но, думаю, у него на то имеются свои причины.
Эмили недовольно промолчала. Размышляя об испугавшем ее необъяснимом явлении и о странной фигуре, остановившейся под ее окном, она на миг подумала, что видела Валанкура. Но если это был он, то почему же не заговорил, когда у него была такая возможность? А если он в замке в качестве пленника, то почему свободно расхаживает по бастиону? Эмили так и не смогла решить, был ли музыкант тем человеком, который стоял под окном, и если да, то Валанкур ли это? Поэтому она попросила Аннет выяснить, есть ли в замке пленники, и узнать их имена.
– Ах, дорогая мадемуазель! – воскликнула горничная. – Совсем забыла рассказать, что узнала о недавно прибывших в Удольфо дамах, как они себя называют. Та самая синьора Ливона, которую в Венеции господин сажал за один стол с покойной супругой, сейчас стала его любовницей, да и тогда была скорее всего. Людовико говорит (только по секрету, мадемуазель), что синьор привел ее в дом, чтобы произвести впечатление на общество, которое дурно о ней отзывалось. Узнав, что ее принимает синьора Монтони, люди решили, что разговоры не больше чем сплетни. Две другие особы – любовницы синьоров Верецци и Бертолини. Синьор Монтони пригласил всех погостить в замке и вчера устроил пышный пир. Гости пили тосканское вино, смеялись, пели и по-всякому веселились. Но я сказала, что грех устраивать оргию так скоро после смерти госпожи. Можно представить, что бы она подумала, если бы услышала. Но ее бедная душа уже ничего не слышит и не видит!
Эмили отвернулась, чтобы скрыть слезы, а потом попросила Аннет немедленно выяснить, есть ли в замке пленные, но при этом действовать осторожно и ни в коем случае не упоминать ее имя и месье Валанкура.
– Кажется, мадемуазель, – ответила Аннет, – какие-то пленные здесь есть. Вчера я подслушала, как один из наших слуг что-то говорил о выкупе и рассуждал, что господину повезло захватить людей, потому что за них можно получить немалые деньги. А другой проворчал, что, может быть, для господина и хорошо, а для солдат плохо, потому что, добавил он, приходится делиться.
Рассказ горничной еще больше усилил нетерпение Эмили, и Аннет ушла выполнять ее поручение.
Недавнее решение добровольно отдать Монтони наследство теперь изменилось, а возможное близкое присутствие Валанкура придало Эмили уверенности. Она решила игнорировать угрозу мести хотя бы до тех пор, пока не убедится, что он действительно в замке. Пребывая в боевом состоянии духа, она получила сообщение от господина с требованием немедленно явиться в кедровую гостиную и отправилась туда, дрожа от страха и пытаясь вдохновиться мыслью о Валанкуре.
Монтони находился в комнате один.
– Я послал за вами, – начал он, – чтобы дать еще одну возможность изменить ошибочное решение относительно поместий в Лангедоке. Я снизойду до совета там, где мог бы приказать. Если вы действительно считаете, что обладаете какими-то правами на эти земли, то по крайней мере не упорствуйте в этой фатальной для вас ошибке. Не испытывайте мое терпение и подпишите бумаги.
– Если я не имею прав на земли, – ответила Эмили, – то какая вам польза от того, что я подпишу какие-то бумаги? А если поместья по закону принадлежат вам, владейте ими без моего вмешательства и согласия.
– Я больше не собираюсь спорить, – заявил Монтони, взглянув так, что Эмили похолодела. – Чего можно ожидать, разговаривая с ребенком! Пусть воспоминание о страданиях тетки из-за ее упрямства и глупости послужат вам уроком. Подпишите бумаги!
Решимость Эмили на миг поколебалась: напоминание о тетушке и угрозы синьора внушили ей ужас. Но тут же образ Валанкура, который по-прежнему ее любил и, возможно, находился рядом, и нетерпимость к несправедливости внушили благородное, хотя и неосторожное мужество.
– Подпишите документы, – повторил Монтони еще нетерпеливее, чем прежде.
– Никогда, синьор, – ответила Эмили. – Даже если бы я не знала своих прав, такой резкий тон доказывает несправедливость ваших притязаний.
Монтони побледнел от гнева, губы его задрожали, а горящий взгляд заставил Эмили пожалеть о собственном безрассудстве.
– Что ж, тогда на вас падет моя страшная месть! – воскликнул синьор с грязным ругательством. – Причем безотлагательно. Поместья в Лангедоке и Гаскони никогда не станут вашими: вы осмелились усомниться в моих правах, а теперь попробуйте усомниться в моей силе. У меня для вас приготовлено наказание, которого вы не представляете: оно ужасно! Этой ночью, этой самой ночью…
– Этой ночью! – раздался чей-то голос.
Монтони умолк и обернулся, но, совладав с собой, продолжил тише:
