– Я был бы счастлив согласиться с вами, – ответил граф, – но не могу. Только уверенность в том, что дело обстоит именно так, как я и сказал, а также забота о вашем благополучии заставляют меня повторять столь неприятные вещи.
Эмили молчала, вспоминая вчерашние покаянные речи Валанкура. Кажется, граф действительно говорил правду. И все же она не осмеливалась поверить: сердце ее страдало от одного лишь подозрения вины любимого. После долгого молчания граф признался:
– Я понимаю ваше недоверие и, наверное, должен представить доказательства, но не могу этого сделать, не подвергая опасности дорогого человека.
– О какой опасности вы говорите? – спросила Эмили. – Если я могу ее предотвратить, то вы можете положиться на мою честь.
– Да, на вашу честь я полагаюсь в полной мере, – ответил граф, – но могу ли рассчитывать на вашу выдержку? Сможете ли вы устоять против мольбы избранника, когда он попросит назвать имя того, кто лишил его счастья?
– Подобное искушение мне не грозит, сир, – со скромной гордостью возразила Эмили, – ибо не смогу испытывать чувства к тому, кого перестала ценить и уважать. Но я даю вам честное слово.
Однако слезы опровергли первое ее утверждение; она почувствовала, что только время и сила воли способны стереть из сердца привязанность, которая была основана на истинном доверии и поддерживалась давней привычкой и испытаниями.
– Я верю вам, – ответил граф, – поскольку убежденность в виновности шевалье необходима для вашего душевного спокойствия. Мой сын часто оказывался свидетелем дурного поведения Валанкура и несколько раз сам едва не становился соучастником, опустившись до совершения сомнительных поступков, но мне удалось спасти его. Представьте, мадемуазель Сен-Обер, может ли отец, едва не потерявший сына, не предупредить об опасности ту, которая готова отдать свое счастье в неверные руки. Я собственными глазами видел, как шевалье играет с подозрительными людьми. Если вы по-прежнему сомневаетесь, поговорите с моим сыном.
– Я не должна сомневаться в том, что вы видели, – печально ответила Эмили. – Но, возможно, шевалье совершил ошибку, которую больше никогда не повторит. Если бы вы знали его прежние принципы, то поняли бы мои сомнения.
– Увы! – вздохнул граф. – Трудно поверить в то, что делает нас несчастными. Но я не стану утешать вас лестью и ложными надеждами. Всем известно, насколько притягателен порок азарта и как трудно отказаться от этой вредной привычки. Не исключено, что некоторое время шевалье и будет воздерживаться, однако вскоре возьмется за старое. И я боюсь, что дело тут не только в привычке, но и в изменившейся морали. К тому же зачем скрывать, что игра не единственный его порок? Валанкур не чужд и других радостей порока и разврата.
Граф умолк в сомнении, а Эмили со страхом ожидала продолжения. Последовала долгая пауза, и наконец граф дал волю чувствам:
– Только ложная деликатность заставила бы меня смолчать, а потому скажу, что за свое поведение шевалье дважды попадал в парижские тюрьмы. Из надежного источника я узнал, что его вызволила одна известная графиня, с которой он продолжал жить и после моего отъезда из столицы.
Граф опять умолк и, взглянув на Эмили, увидел, что та падает со скамейки. Он успел ее поймать, но она потеряла сознание, и тогда он громко закричал, прося о помощи. К сожалению, они находились слишком далеко от дома и его никто не слышал. Граф боялся оставить спутницу и не знал, как поступить. Внезапно взгляд его упал на фонтан неподалеку. Граф прислонил бесчувственную Эмили к дереву, под которым она сидела, и поспешил за водой. Однако здесь его постигло новое разочарование: оказалось, что воды не во что набрать. С возрастающей тревогой наблюдая за чертами бледного неподвижного лица, спустя некоторое время он заметил, что мадемуазель очнулась.
Когда Эмили пришла в себя, то обнаружила рядом не графа де Вильфора, а Валанкура, который смотрел на нее с глубокой тревогой и что-то говорил дрожащим от волнения голосом. При звуке этого знакомого, дорогого голоса Эмили открыла глаза, но тут же снова закрыла и погрузилась в бесчувствие.
Стоявший рядом с суровым видом граф де Вильфор знаком приказал Валанкуру уйти, но тот лишь тяжело вздохнул, обратился к Эмили по имени и поднес воду к ее безжизненным губам. Граф повторил приказ, но шевалье ответил презрительным взглядом и отказался даже на миг оставить Эмили на попечение другого человека. Однако в следующий момент он, очевидно, догадался, о чем граф говорил с Эмили, и не смог скрыть негодования. Но вскоре на смену негодованию пришло столь глубокое раскаяние, что даже граф посмотрел на него с жалостью. Эмили же, придя в себя, расплакалась, правда, тут же проявила самообладание и, поблагодарив за заботу графа и Анри, с которым Валанкур пришел в сад, направилась к дому, словно не замечая третьего из присутствующих месье. Потрясенный Валанкур тихо воскликнул:
– Боже мой! Чем я заслужил внезапное презрение? Что за слова вызвали столь резкую перемену?
Эмили не ответила, а лишь ускорила шаг.
