– Что вас так потрясло? – не унимался Валанкур. – Молю, уделите мне хотя бы минуту. Я так несчастен!
Хоть эти слова были сказаны почти шепотом, граф их услышал и немедленно ответил, что сейчас мадемуазель Сен-Обер не расположена к беседе, но если утром почувствует себя лучше, то встретится с месье Валанкуром. Лицо шевалье вспыхнуло. Он высокомерно взглянул на графа, а потом посмотрел на Эмили с удивлением, печалью и мольбой, которые она поняла и приняла. Ответ ее прозвучал слабо, но определенно:
– Завтра мне будет лучше, так что, если желаете принять позволение графа, я с вами встречусь.
– Встретитесь! – воскликнул Валанкур, бросив на графа гордый презрительный взгляд, а затем, словно опомнившись, добавил: – Я непременно явлюсь, мадемуазель. Я приму позволение графа.
Когда они подошли к двери замка, Валанкур на мгновение помедлил, ибо негодование отступило, с нестерпимо нежным, печальным взглядом пожелал Эмили доброго дня и, слегка поклонившись графу, удалился.
Эмили поднялась в свою комнату в столь глубоком сердечном расстройстве, какого еще никогда не испытывала, и попыталась вспомнить слова графа, чтобы оценить вероятность обстоятельств, в которые он верил, и решить, как себя вести при встрече с Валанкуром. Однако рассудок отказывался подчиняться; она понимала лишь одно: что очень-очень несчастна. На какое-то время возникло убеждение, что Валанкур уже совсем не тот человек, которого она так преданно любила, вера в которого поддерживала ее в испытаниях и вселяла надежду на лучшие дни. Теперь это падшее, никчемное создание, достойное если не забвения, то презрения. Затем, не в силах вынести эту ужасную мысль, Эмили отвергла ее, отказываясь верить, что возлюбленный способен на такое поведение. Очевидно, его ввел в заблуждение какой-то коварный враг. На короткое время она даже усомнилась в честности самого графа и заподозрила его в эгоистичном желании настроить ее против Валанкура. Но это сомнение скоро развеялось: отзывы о графе Дюпона и других лиц, а также собственные наблюдения, свидетельствовали об обратном. Надежда на то, что Валанкура оговорили, также не выдержала испытания: граф утверждал, что основывается на собственных наблюдениях и горьком опыте сына. Оставалось одно – навсегда расстаться с Валанкуром! Разве можно ожидать счастья и спокойствия от союза с человеком, склонным к разврату и пороку? Хоть воспоминания о прошлом и крепкая любовь вряд ли позволят ей презирать и ненавидеть его!
– Ах, Валанкур! Неужели после долгой разлуки мы встретились лишь для того, чтобы стать несчастными и расстаться на веки? – воскликнула Эмили и вспомнила его вчерашнее искреннее и сердечное поведение.
Если бы она отважилась довериться собственному сердцу, оно подарило бы ей надежду. И все же она не отваживалась навсегда отвергнуть любимого, не получив надежных доказательств его пороков, хотя и не знала, как это сделать. Однако надо было что-то решать, и Эмили пришла к мысли, что будет руководствоваться тем, как сам Валанкур встретит ее намеки в отношении его непристойного поведения.
В подобных размышлениях пролетело время до обеда, и, вытерев слезы, Эмили спустилась в столовую. Граф окружил ее всевозможным вниманием. Графиня и мадемуазель Беарн сначала удивленно взглянули на ее расстроенное лицо, а затем завели обычный разговор о пустяках. Мадемуазель Бланш смотрела на подругу озадаченно, а та отвечала печальной улыбкой.
После обеда Эмили постаралась как можно скорее покинуть столовую. Бланш последовала за ней, засыпая вопросами, однако Эмили попросила избавить ее от объяснений. Разговоры на другие темы оказались слишком болезненными, так что вскоре Эмили просто замолчала, и Бланш покинула подругу с глубоким сочувствием к неизвестной печали, которую она не могла облегчить.
Тем временем Эмили решила через день-другой вернуться в монастырь: в нынешнем настроении всякое общество, а особенно постоянное присутствие графини и мадемуазель Беарн, представлялось ей невыносимым. В тишине монастыря, окруженная добротой аббатисы, она надеялась восстановить ясность ума и подготовиться к неизбежному тяжкому событию.
Смерть Валанкура и даже женитьба на другой причинили бы меньше страданий, чем внезапное осознание его морального падения, которое доставило несчастье ему самому и лишило Эмили драгоценного образа. Тяжелые размышления прервала записка от Валанкура, в которой он, пребывая, очевидно, в смятении, просил встречи этим вечером, а не следующим утром. Эта просьба вызвала такое глубокое волнение, что Эмили не смогла ответить: с одной стороны, ей хотелось его увидеть и положить конец нынешней неопределенности, с другой – разговор ее пугал. Не отважившись самостоятельно принять решение, Эмили обратилась к графу и попросила совета. Прочитав почтительные строчки, граф де Вильфор заключил, что, если мадемуазель Сен-Обер в состоянии выдержать разговор, то может назначить встречу на вечер.
