– Ну, наверное, как все – слушали любимые группы и захотели сделать что-то сами. Мы начинали с гитар, а потом родители Стю неожиданно подарили ему синтезатор, – Эдди сделал глоток, и вино в его бокале, преломив свет фонаря, вдруг сверкнуло голубым. – Он о нём не просил и даже не мечтал – родители как-то сами пришли к выводу, что синтезатор ему нужен. И, кажется, тогда всё поменялось.
Эдди хорошо помнил тот день. Была аномально тёплая зима – снег таял, не долетая до земли. Из-за этого рождественские каникулы утратили своё волшебство, но Эдди и Стюарту было всё равно – потому что ими овладела совершенно другая магия. Расположившись на кровати Стю, друзья тыкали в сверкающие белизной клавиши и слушали отклик синтезатора.
– Помню, что ударил локтем по клавиатуре – и даже такая какофония прозвучала… Ну, чарующе, – с улыбкой сказал Эдди. – Тогда мы и решили, что к чёрту эти гитары – будем заниматься электронной музыкой… Вот ты, Лэс, – он вдруг повернулся к коллеге. – Что ты испытываешь, когда кто-то смеётся над твоей шуткой?
– Ну… – Лесли, сражённый неожиданностью вопроса, даже не сразу нашёлся с ответом. – Наверное, что-то вроде удовлетворения.
– Во-от, – протянул Эдди. – Тогда ты понимаешь, что чувствует композитор, когда выясняет, что его песня совпала по форме с чьим-либо сердцем. Наверное, это можно описать как какое-то очень интимное и трогательное ощущение собственной нужности и ценности.
Я даже знаю день, когда впервые что-то подобное ощутил. Тогда наша со Стю песня – та, что про камикадзе, – довела до слёз одну слушательницу. После выступления она подошла к нам и сказала, что этот полёт как будто описывает её историю любви. У меня чуть сердце не зашлось… Да что там! – он тихо рассмеялся. – Будь на нашем выступлении сам дьявол – я бы без сомнений продал ему часть бессмертной своей души! При условии, конечно, что это немеркнущее чувство навсегда останется со мной.
Эдди поднял голову и едва не вздрогнул от взгляда Лесли – уж слишком пристально коллега на него смотрел. Чтобы был повод отвернуться – клавишник взял бутылку и налил себе ещё вина.
– А синтезаторы… – бесстрастно продолжил Эдди. – Ну, мне казалось, что это пока незанятая ниша – потому что в популярной музыке их до сих мало кто использует… Ладно! Я излил душу, а теперь – твоя очередь, – Лесли даже вздрогнул, когда Эдди вместо микрофона протянул ему повёрнутый рукояткой нож. – Как вы, мистер клавишник, поняли, что будете заниматься музыкой?
Карл вечно жаловался, что «из Лэса ничего клещами не вытянешь». Эдди тоже ждал какого-нибудь элегантного ухода от вопроса – и немало удивился, когда коллега ответил достаточно откровенно:
– Думаю, мне было проще, чем тебе. Музыка сопровождала меня всю жизнь – и с раннего детства я знал, чем хочу заниматься. Разве что контуры этой мечты постоянно менялись.
– У тебя, наверное, родители – меломаны? – предположил Эдди. – И ты разбрызгивал на них кашу под The Small Faces[4] или что-то вроде того?
– Под бранденбургские концерты[5], – неожиданно тепло улыбнулся Лесли. – Для моей семьи музыка – не увлечение, а профессия. Родители играют в симфоническом оркестре, брат преподаёт, сестра пишет музыку, а я… Ты знаешь.
Воображение Эдди тут же нарисовало красочную картину. В изысканной гостиной собирается семья – все медно-русые, с необычно длинными пальцами и улыбками редкими, как солнце в ноябре. Они обсуждают творчество Филиппа Гласса[6], очередную выходку Хала Холо и, конечно, делятся историями с работы. Родители, например, рассказывают, как раздражённый дирижёр запустил партитурой в нерадивого скрипача. А Лесли – докладывает, как однажды Эдди поскользнулся на пороге клуба и на сцену вышел с комьями ваты в носу.
Так как они были приличной группой (по крайней мере, до сегодняшнего дня) – даже такие обычные вещи обсуждались неделями. Карл, например, покатывался со смеху, называя Эдди «мистером Моржом». Стюарт – недовольно косился на ударника и спрашивал, не имеет ли инцидент каких-то последствий для здоровья. А Лесли – вежливо напоминал о футболке, которую одолжил коллеге, ведь свою водолазку неуклюжий клавишник залил кровью.
– Она довольно редкая, – сдержанно сказал Лесли. – Пожалуйста, не забудь вернуть её…
И произнёс его имя словно разгрызая рафинад – двойное «д» хрустело на зубах как кристаллы сахара.
– Забавно, конечно, – усмехнулся клавишник. – Что за вечер я узнал о тебе больше, чем за два месяца совместной работы.
– Зачем тебе что-то обо мне знать? – Лесли, наконец, отставил бокал, к которому он так и не притронулся. – Это на совместную работу никак не влияет.
– Простое человеческое любопытство, друг мой, – чистосердечно соврал Эдди. – Когда ты молчишь как шпион Её Величества – это, естественно, вызывает какой-то интерес.
– А тебе никогда не приходило в голову, что я специально себя так веду? Молчу, чтобы вызвать твой интерес?
