Эдди, по традиции, волновался мало. Пока коллеги носились по гримёрке, приводя себя в порядок, он украдкой за ними наблюдал – и удивлялся тому, как мало эта суета напоминала панику перед выступлением в Kaleidoscope.
Карл, например, не наворачивал круги вокруг кресел. Вместо этого он сидел в углу и негромко распевался. Стюарт же стоял возле зеркала и критически оглядывал своё отражение. Он открыл для себя расчёску и теперь убирал волосы назад, больше не пряча лицо за кудрями. Ещё одной переменой в имидже стала рубашка, сменившая высмеянные прессой свитера. Эдди догадывался, что винить в этом нужно Эвелин, но лишних вопросов не задавал. Так у них было заведено: если Стюарт захочет – он сам обо всём расскажет.
Стю возле зеркала сменил Лесли – и принялся красить ресницы ярко-синей тушью. Из-за неё казалось, будто его глаза наконец определились с цветом и решили хотя бы во время концерта побыть ярко-голубыми. Коллега наклонился к зеркалу, убедился, что излишки туши не остались на веках, и вдруг спросил у Эдди:
– Всё в порядке?
– А есть повод думать иначе? – удивился клавишник.
– У тебя усталый вид.
Это форменный идиотизм, подумал Эдди, но когда Лесли за него беспокоился – ему самому становилось легче. Словно проблемы были какой-то постоянной физической величиной – и, если поделить их на двоих, они действительно уменьшатся.
– Просто всё навалилось, – ответил Эдди, поправляя очки. – Работа, музыка и ещё… – он бросил взгляд на Лесли, словно прикидывая, можно ли ему довериться. – И ещё разного рода сомнения.
Лесли посмотрел на отражение Эдди – и глянул в сторону, когда из соседнего угла гримёрки до них донёсся счастливый смех. У Стюарта и Карла, очевидно, было прекрасное настроение – и это поражало Эдди. Словно презрение, которой журналы источали после выхода Heart Out, его коллег только вдохновляло.
– И в чём ты сомневаешься? – спросил Лесли, закручивая тюбик с тушью.
– В том, правильно ли я поступил, подписавшись на Unsound Records, – ответил Эдди и прислонился плечом к раме зеркала. – Стоит оно того – спать по пять часов в сутки, разрываясь между музыкой и всем остальным? Не пытаюсь ли я прыгнуть выше головы? Может, всё-таки нужно поступить в университет и найти нормальную работу, о которой будет не стыдно рассказывать родным?
Едва Эдди договорил, как у него в груди зазудел стыд. Когда ты думаешь о своих переживаниях – они кажутся значительнее, чем когда ты говоришь о них вслух. Но Лесли, похоже, так не считал, потому что у него на лице отразилось искреннее беспокойство.
– Не сомневаюсь в том, что сейчас калькулятор ценится выше синтезатора, – заметил коллега, и его левая бровь удивлённо изогнулась. – Но, Эдди, вспомни, как мы делали Electric Blue, и что ты при этом чувствовал. Вспомни – и скажи мне: ты действительно готов от этого отказаться?
Эдди вспомнил: чувство было ни с чем не сравнимое. Когда оборот идеально ложится на слова, а слова – предельно точно выражают твои ощущения. Когда Лесли понимает тебя с полуслова и обрамляет мелодию именно в такие эффекты, которые передают задуманную тобой атмосферу. Когда слушатели подпевают твоей песне, и ты чувствуешь почти родство с людьми, которых до того не встречал. Здесь было что-то явно неземное – потому что Эдди, писавший песни с четырнадцати лет, до сих пор не мог объяснить это волшебство.
– Нет, конечно, – усмехнулся Эдди. – Кто в здравом уме от такого откажется?
– Всегда считал тебя здравомыслящим человеком, – улыбнулся ему Лесли. – А ещё я всегда считал тебя невероятно способным сонграйтером. Понимаю, сейчас трудный период – и мы, как молодая группа, работаем много, а зарабатываем крайне мало. Но, Эдди, так будет не всегда. Потому что у нас есть Стю. Есть Карл. Есть ты. И я не знаю, как сформулировать своё обращение к высшим силам, чтобы ты хоть немного в себя поверил.
Эдди ошарашенно на него уставился. Неожиданная искренность Лесли так его изумила, что он не услышал, как открылась дверь – и не сразу узнал пронизанный смехом баритон.
– Здорово, парни! – в гримёрку вошёл Деррик Домино, а вслед за ним другой основатель Eric’s, Стивен Маккормик. – Ну, как вы тут? Волнуетесь?
– Немного, – скромно ответил Карл. – Добрый вечер, сэр.
Деррик и Стивен были очень разными – причём не только внешне. Темнокожий и дородный, Домино словно излучал тропическое жизнелюбие – и заслушивался гедонистическими ритмами джаза и фанка. Флегматичный же Маккормик выглядел как типичный житель Западной Европы. Он увлекался Kraftwerk и «британским вторжением»[1], что в музыке Eric’s сплелось самым необычным образом. Но критики высоко оценили сочетание «битловских» гитар, занудного синтезатора и самозабвенного саксофона. А Стюарт в кои-то веки был согласен с мнением музыкальной прессы.
– Мистер Маккормик, мистер Домино… – робко позвал он. – Можно ваш автограф?
– Какой разговор! – белозубо улыбнулся Деррик. – Бумага найдётся?
Эдди передал Домино свои блокнот и ручку. Какое-то время Стивен и Деррик совещались по поводу подписи, пока Маккормик не предложил:
