– Да, конечно, – с готовностью ответил клавишник, отставляя бокал.
Они прикрыли дверь – и теперь звуки вечеринки доносились до них словно сквозь шум воды. За окном плавала перламутровая луна, и её прямолинейный свет подчёркивал все недостатки кухни: разнокалиберный гарнитур, пожелтевший от времени кафель и выгоревший на солнце диванчик, где однажды Эдди обнаружил спящего Лесли. Казалось, что с того момента прошли годы. Ведь тогда Эдди стеснялся своих столбчатых диаграмм, примитивной игры одним пальцем – и вообще с трудом понимал, а что в нём нашли Пол и Гарри. Эдди терпеливо ждал, что Лесли его раскусит, продюсеры прозреют – и все трое торжественно укажут ему на дверь. Но время шло, а это почему-то не происходило.
Может, потому что он действительно чего-то стоит?
– Зачем ты меня искал? – спросил Лесли, прислоняясь спиной к двери.
Эдди покачал головой, словно стряхивая задумчивость, и вынул из-под полы пиджака красно-зелёный свёрток. Лесли снова распахнул дверь, и в кухню опять хлынул водопад звуков – неуёмная болтовня Карла, громовой смех Гарри и электронные переливы The Buggles. Фоном служили пространные монологи Луиса Салазара и саркастичные комментарии Кристиана, однообразные в своём постоянстве, как звучание драм-машин.
– У меня тоже есть для тебя подарок, – сказал Лесли, стараясь перекричать шум вечеринки. – Дай мне, пожалуйста, буквально минуту.
– Конечно…
Лесли исчез в толпе и вскоре вернулся с небольшой ярко-синей коробкой. Коллеги обменялись подарками, и Эдди принялся срывать со своего упаковочную бумагу. Лесли же взвесил свёрток на руке и настороженно спросил:
– Это ведь не шарф? Просто один мне уже сегодня подарили.
– Открой – и сам всё увидишь.
Эдди растерзал остатки упаковки и вытащил из вороха бумаги блокнот. Мечтательно улыбаясь, клавишник потрогал тёмно-синюю обложку: какой-то мягкий материал, сочетающий в себе свойства резины, кожи и шёлка. Толстые белые страницы были деликатно разлинованы – и Эдди хорошо представлял, как покрывает их случайными впечатлениями и рифмованными строчками, что служили строительным материалом для его песен. Если Стюарт в первую очередь сочинял мелодию, а потом подбирал слова – то Эдди, как правило, начинал с текста.
– Лесли, спасибо… – прошептал Эдди. – Это прекрасный подарок.
– Пожалуйста, – ответил коллега, осторожно вскрывающий упаковку кухонным ножом. – Мне показалось, что тебе, как сонграйтеру, нужен нормальный… Господи!
Эдди с замиранием сердца ждал реакции – потому что под слоем бумаги лежала футболка с первого концерта Хала Холо. Эдди выкупил её у Кевина за весьма болезненную сумму – и отдавал едва ли не с болью, потому что она ему самому очень нравилась. Но потом он представил, в какой восторг придёт Лесли, и желание сделать ему приятное побороло жадность.
– Где ты её достал? – спросил клавишник, осторожно касаясь принта. Художник нарисовал Хала Холо в кубическом стиле – а голубые тени, явно вдохновлённые Боуи, должны были хорошо сочетаться с цветом глаз Лесли.
– Купил у друга, – небрежно ответил Эдди. – Он уезжает в Германию, и напоследок устроил ярмарку-распродажу своих вещей… Лесли, тебе что, плохо?
Вопрос был уместным – потому что Лесли нахмурился и прижал ладонь ко лбу. Ожидаемого восторга Эдди не видел; он вообще не мог описать чувства коллеги – только догадывался, что в эмоциональном спектре они были явно далеки от радости.
– Чт… Нет, я в порядке. Просто растерялся, – Лесли опустил руку. – Всё-таки не каждый день получаешь такие подарки… Спасибо, Эдди.
– Да на здоровье, – улыбнулся клавишник. – С Рождеством, Лэс…
Он поперхнулся именем, потому что Лесли вдруг наклонился и коснулся губами его щеки. Эдди обдало жаром кожи, ароматом туалетной воды и отдающего виноградом сигаретного дыма. Лесли выпрямился так же внезапно, как наклонился, схватил футболку и открыл дверь в гостиную. В следующую секунду в полотно звуков вплёлся его звонкий голос: Лесли хвастался Кристиану подарком, а тот завистливо щёлкал языком.
Эдди тоже сгрёб свой подарок и вернулся в гостиную – подальше от прямолинейного лунного света, который делал алые пятна на его лице ещё заметнее.
Пол не считал себя интровертом – но ему ещё не попадались вечеринки, с которых не хотелось бы сбежать.
Чтобы справиться с жаждой одиночества – Пол как правило запирался в уборной или выходил на улицу, где вдумчиво созерцал небо, замазанное чёрными облаками как углём. Пережив внезапный приступ агорафобии, он возвращался к друзьям, готовый пить, шутить и смеяться над шутками со свойственной ему английской умеренностью.
