Ни в голосе, ни в выражении лица не видно довольства, не видно волнения — только глубокое благоговение. Он щурит глаза, в уме быстро складывая кусочки мозаики. Лецен — это ее гувернантка, это он знает, немецкая баронесса, говорят, она всегда больше заботилась о физическом, душевном и эмоциональном благосостоянии королевы, чем герцогиня Кентская. Бог знает, в каком возрасте ее величество могла бы узнать правду, будь это предоставлено ее матери.
— Вы были рады? — спрашивает он.
Королева усмехается.
— Помню, я подумала, что дядина корона будет мне великовата.
На этот раз он не может сдержать улыбку — и она мимолетно улыбается в ответ, словно понимая, как забавно (и как показательно), что тринадцатилетняя девочка, осознавшая, что ей предстоит унаследовать престол величайшей нации на земле, тревожится в первую очередь о весе и размере своей будущей короны.
Она на удивление твердо отклоняет его предложение стать ее личным секретарем, и он считает это вполне правомерным решением. Юная леди, думает он, покидая Кенсингтон, стремится принимать самостоятельные решения. Надо думать, она будет готова принять совет и поддержку позднее, когда утвердит свое главенство… а пока он отступит в сторону и позволит ей самой нащупывать свой путь.
Учитывая условия, в которых она выросла, он не может вменять ей в вину некоторое упоение новообретенной независимостью.
***
Она всех их поражает.
Она полна достоинства и уравновешенна, обезоруживающе мила, когда ей это нужно, упряма и своевольна, когда теряет самообладание — а прежде всего, она решительно настроена быть сама себе голова. Ее мать уж точно не может ею распоряжаться. Однажды вечером за ужином Уильям говорит Эмме Портман, что пожелай герцогиня и Джон Конрой, чтобы она надела голубое платье, королева непременно наденет розовое. Вот как мятежна она в том, что касается этих двоих — опять же, он не может ее за это осуждать, помня, сколько лет ей приходилось плясать под дудку их грубых амбиций. Они так старались поставить ее в зависимость от себя, что даже оставили зияющие пробелы в ее образовании. Девочка едва знает принципы английской конституции.
Но она стремится к знаниям. Когда он возвращается в Кенсингтон на еженедельную аудиенцию, королева забрасывает его вопросами. Она хочет знать о торговых путях, о парламентских процедурах, о состоянии дипломатических отношений с Соединенными Штатами, о сроках и возможности реализации тех или иных реформ.
Ему не представлялось возможности учить кого-либо с тех пор, как Каро когда-то давно проявила вдруг интерес к астрономии. Он купил для нее телескоп и соответствующие книги, и Каро жадно изучала их и дорожила телескопом, словно королевской регалией. Он и не подозревал, как ему недоставало этого приятного удовлетворения от разделения знания с кем-то, кто знание поистине ценил бы. Но однажды королева смотрит на него с блеском в глазах и объявляет звенящим от ликования голосом:
— Думаю, у меня никогда не было учителя лучше вас, лорд Мельбурн!
На что он улыбается, слегка кланяется и говорит:
— Я рад, что отвечаю вашим требованиям, мэм. Вы уверены, что я не зануден?
Вздернув брови, королева недоверчиво смеется:
— Занудны, вы? Мистер Дэвис, мой учитель, был однозначным определением этого слова. Вы, сэр, всё что угодно, только не зануда.
Она вскидывает голову, будто вызывая его оспорить ее утверждение… и что-то в мерцании голубых глаз заставляет его задуматься: где-то он уже видел этот взгляд.
С таким же выражением лица Каро говорила ему: поймай меня, если сумеешь.
***
Ее заявление о переезде в Букингем-хаус его не удивляет. Он даже рад за нее. Это новый, роскошный и современный дом — то, что нужно юной королеве, всю жизнь проведшей в заточении в обветшалых стенах Кенсингтонского дворца. Она просит его сопровождать ее во время осмотра особняка, и он с радостью и интересом соглашается.
Она бегает по комнатам вприпрыжку, будто ей восемь, а не восемнадцать. Уильям не раз и не два наблюдает, не в силах удержать легкой веселой улыбки, как она приподнимает юбки выше лодыжек и бросается бежать впереди него, как развеваются ленточки ее шляпки и пышет восторгом разрумянившееся лицо. Она взгромождается на трон своего дяди, и оба смеются: ее ступни болтаются над полом.
— Да, думаю, перед первым приемом нам следует подыскать более подходящий для вас трон, — осторожно поддразнивает ее Уильям.
Королева широко улыбается.
— И впрямь нелегко чувствовать себя величественной, когда ноги не достают до пола.
Она соскальзывает с громадного трона, идет мимо него к двери и по пути кружится, глядя на высокий потолок, легонько задевая юбками его ноги.
— Не понимаю, почему это место не зовется дворцом…
— Вы можете называть его так, как пожелаете, мэм, — отзывается Уильям. Она оглядывается на него с улыбкой, и он понимает, что так оно и будет.
Однако чуть позже восторг спадает. Она садится на свежерасчехленную козетку, внезапно утомленная радостным маршем по дому, и делает неожиданное признание:
— Они не верят, что я способна быть королевой.
