Уильям понимает — хотя она этого не произносит — что она имеет в виду свою мать и Джона Конроя. Отвлекшись от осмотра комнаты, он поворачивается к ней и видит, что улыбка на ее лице сменилась невероятной, глубокой печалью, которую не прогнать никакими шутками, остротами и лестью.
Он интуитивно чувствует, что ни один из этих методов сейчас не годится в любом случае. Правда ничем не помогла Каролине Нортон, и с тех пор он считает, что ее ценность сильно преувеличена, но сейчас, в это мгновение, королева Англии нуждается в правде. Отчаянно нуждается.
— Я считаю, что они ошибаются, мэм, — говорит он. — И любой, кто осмелится высказаться по поводу вашего роста, должен быть отправлен прямиком в Тауэр.
Она слабо улыбается.
— Это еще практикуется? Заключение в Тауэр?
Он улыбается тоже.
— Исключительно в отношении величайших злодеев королевства.
Королева тихонько смеется, опустив голову. Он продолжает, пронизывая свой голос искренностью и серьезностью:
— Я знаю вас совсем недолго, мэм, но я убежден, что вы внесете большой вклад в укрепление монархии. Верно, ваше образование не лишено пробелов в некоторых областях, но вы обладаете естественным достоинством, которому нельзя научиться.
Она поднимает голову, глядя на него сквозь темные ресницы.
— Вы не считаете, что я слишком мала ростом, чтобы быть величественной?
Уильям смотрит ей прямо в глаза.
— Для меня, мэм, вы королева в каждом дюйме.
Какое-то мгновение она не сводит с него взгляда, и он не может понять, изумили ее эти его слова поддержки или она просто обдумывает их. Может быть, никто кроме него никогда так не верил в нее? Он уже мало во что верит. Но он верит в нее, пусть и сам не вполне понимает причину.
Она поднимается с кушетки и приближается к нему с театральной торжественностью. Он ждет, затаив дыхание, не зная, что она сделает или скажет. Она замирает на месте, откинув голову назад. Улыбка трогает уголок красивого рта.
— Благодарю вас… лорд М.
Он моргает и, не успев взять себя в руки, улыбается. Ее лицо светится еще ярче, когда он не высказывается против нового прозвища. Развернувшись на каблуках, она стремительно выходит из комнаты, бросив через плечо:
— Что вы скажете, если мы взглянем на сад, лорд М?
Лорд М. Качая головой, Уильям усмехается себе под нос, расправляет плечи и отвечает:
— Ведите, мэм, я прямо за вами.
***
Она затрагивает что-то в его душе… что-то, очень долго дремавшее: желание помогать… заботиться. Защищать.
Когда во время бала по случаю коронации она налетает на него в коридоре на заплетающихся ногах, в нем просыпается и еще что-то, что он считал давно умершим. Но это что-то пугает его. Ему за сорок пять, ей почти девятнадцать, и то, что с ним творит ощущение ее тонкой фигурки, падающей в его объятия, абсурдно и почти граничит с государственной изменой.
И всё же… и всё же, лежа в постели в ту ночь, уставившись в потолок, он не вспоминает юность и свою королеву фей. Его мысли упорно возвращаются к настоящей королеве, одетой в бриллианты и вышитый шелк и слегка перебравшей шампанского.
Впрочем, и хмельная она была прекрасна. Красивая, упрямая, пленительная. И на мгновение, на краткий миг, ему захотелось быть на два десятка лет моложе и не быть ее премьер-министром.
К счастью, она либо забыла о неловком инциденте к следующему утру, либо предпочитает не упоминать о нем. Это к лучшему: ей хватает и более неприятных забот.
В течение следующих нескольких недель напряжение между королевой, ее матерью, Джоном Конроем и леди Флорой Гастингс достигает критической точки. Уильям пытается оттеснить королеву от края пропасти, но все его попытки терпят крах. Она слишком ненавидит Конроя и леди Флору, чтобы внимать объяснениям, чтобы видеть возможные последствия, она просто хочет показать им, каково это — быть униженными перед всем миром. Они столько лет унижали ее. Теперь они поменялись с ней ролями.
Слишком поздно она понимает, какой урон нанесла себе самой.
Последний удар — леди Флора умирает, убитая раком и стыдом. Он обнаруживает королеву в слезах в музыкальной комнате Букингемского дворца. Неудачный день для эмоционального кризиса: через час начинается смотр войск, а на королеве по-прежнему белое муслиновое платье, из тех, что предпочитают видеть на ней ее мать и (как ни странно) Лецен, потому что (по ее словам) в них она похожа на ребенка, а им и нужно, чтобы она оставалась ребенком. Нигде не видно синего с красным мундира — нигде не видно очаровательного верного спаниеля. Она сидит одеревенело на банкетке у фортепьяно, спиной к инструменту, лицо в красных пятнах.
Уильям садится рядом, напоминает, что ей нужно готовиться к выходу.
Она открывает рот, и у него ноет сердце.
— Я не могу, — еле слышным шепотом произносит она, и в глазах ее стоят слезы, слезы и ужас. — Не могу.
