Ибо призраки не покидают его. Часто, заставив себя дотащиться до кровати, он лежит, прикрыв рукой глаза, возвращаясь мыслями в свою юность, в то время, когда он ухаживал за феей и целовал ее белоснежную ладонь. Или вспоминает, как смотрел на него Огастас, будучи всего несколько часов от роду — семь фунтов совершенства, завернутые в теплое одеяльце.
За эти воспоминания он цепляется, пока тяжесть одиночества не становится невыносимой. Тогда он переворачивается набок и смыкает веки, пряча под ними обжигающие слезы.
Но днем ему есть чем занять голову — днем призраки приходят несравнимо реже. На горизонте маячат перемены. Виги далеко не столь сильны, как прежде, а король немощен. Еще какие-нибудь несколько месяцев, и у них, вероятно, будет новый суверен в лице очень маленькой, чрезвычайно юной и вопиюще неопытной девушки.
Уильям видел принцессу Александрину Викторию всего раз, этим летом, на празднике в Виндзорском замке по случаю дня рождения короля. Он не знает о ней ничего, кроме того, что она находится под полным контролем властной матери-немки, по слухам, желающей воспользоваться монаршей властью в своих интересах и в интересах своего ловкача советника.
Уильяму несомненно придется попотеть.
***
И вот настает тот день, когда он должен предложить свои услуги новой королеве. Он не очень-то рад — отчасти потому, что не знает, чего от нее ожидать, отчасти потому, что не горит желанием окунуться в драму, ожидающую его в Кенсингтонском дворце.
И действительно, советник герцогини Кентской первым выходит ему навстречу и предупреждает о девичьей неуравновешенности новоиспеченной королевы. Уильям достаточно благоразумен, чтобы не выносить поспешных суждений на основании чужих слов — да и есть в сэре Джоне Конрое нечто раздражающее. Большое спасибо, но он сложит собственное мнение о способностях королевы.
Войдя в комнату, где она ждет его в одиночестве, он мельком бросает на нее взгляд и опускается на одно колено. Крохотная, от силы пять футов роста… но одета в черное, и потому выглядит старше. Юное округлое лицо, бледное на фоне темных волос, стянутых в простой строгий узел на затылке.
Она не сводит с него пристального взгляда огромных, определенно умных голубых глаз и протягивает руку, с гораздо большим изяществом, чем он ожидал. Он целует гладкую кожу над самыми костяшками пальцев. Кожа мягкая, но холодная — достаточно ли хорошо отапливается старый дворец?
— Позвольте принести вам мои соболезнования в связи с кончиной вашего дяди, — говорит он, поднявшись.
Она моргает. Ей приходится задирать голову, чтобы смотреть на него.
— Он всегда был добр ко мне, — говорит она мягким, звонким, как серебряный колокольчик, голосом и отворачивается, пряча мелькнувшую на лице вспышку раздражения. — Хотя имел странные представления о том, за кого мне следует выйти замуж.
Уильям кивает, слегка удивленный такой неожиданной сменой темы, но готовый снизойти:
— Да, кажется, он оказывал предпочтение кандидатуре принца Оранского?
— У которого голова размером с тыкву, — резко отвечает королева.
Такая поразительная и такая восхитительно остроумная ассоциация — Оранский, оранжевый, тыква, а у принца действительно гигантская голова и не меньшего размера самомнение — что Уильяму едва удается не выказать разбирающего его изумленного веселья и ограничиться лишь осторожным замечанием:
— Я вижу, вы внимательны к деталям, мэм.
Королева смеряет его настороженным взглядом, будто пытаясь решить, искренен ли он. Уильям отводит глаза и замечает сидящую в кресле подле него куклу в белом платье.
— Вы позволите? — спрашивает он.
Не дождавшись ответа, он берет куклу в руки. Она еще так юна, что играет с куклами, думает он с внезапным сочувствием. Стало быть, вероятность регентства не исключена. Да поможет ей Бог… если мы сейчас установим регентство, она может никогда не стать полноправной королевой…
— Как ее зовут? — спрашивает он с искренним любопытством, без тени снисходительности в голосе.
— У нее нет имени. Она кукла номер 123. — Помешкав, королева добавляет чуть мягче: — Моя мать подарила ее мне на одиннадцатый день рождения.
Уильям поднимает бровь, заинтригованный мыслью об одиннадцатилетней девочке, дающей своим куклам номера вместо имен… и о восемнадцатилетней королеве, едва способной заговорить о родной матери, не теряя решительности и уверенности. Он кивает на головку куклы:
— Вместе с короной?
Она слегка качает головой.
— Нет, корона появилась позже. Я сделала ее в тот день, когда поняла, что стану королевой.
Хм. Он возвращает куклу на место.
— И когда это произошло?
Она опускает взгляд, прохаживается по комнате.
— Мне было тринадцать. У нас с Лецен был урок истории. Она показала мне генеалогическое древо, и я долго его рассматривала… а потом поняла, что я следующая.
