Первая рюмка обожгла гортань, Северус скривился, сразу же налил вторую. И, поднеся на уровень глаз, прищурился и стал рассматривать отраву на просвет, слегка поворачивая венецианскую позолоченную безделку разными гранями к огню свечей, мерцавших в тяжелом канделябре. Восковые сволочи подыгрывали, делая мир то оранжевым, то синим, красным и ядовито зеленым… Хрустальный мир, правильный, чётко вычерченный, переполненный геометрией льда, твёрдого, преломляющего вечный свет по своим строгим законам, согласно спектру и процентному содержанию добавок оксидов свинца и бария, с учётом дисперсии света и прочих показателей, про которые знатоки говорят просто и поэтично: «игра, огонь». Игра… огонь… твёрдый, но пластичный, пригодный для огранки, для резьбы, а ещё хрупкий, неприлично, болезненно хрупкий: столкни, ударь — и раскрошится острыми осколками. А если порезаться — кровь… Опрокинув в себя водку, Снейп волевым усилием начал ужинать и к утру, допив в одиночестве бутылку, заснул совсем без сновидений.
Поттеру так не повезло. Он сел и… вот с этим «и» всё и закончилось. Не будучи склонен к рефлексиям — жизнь приучила не сильно доверять бессмысленным раздумьям — Гарри не знал, как справиться с ситуацией; даже оценить её, классифицировать как-то не выходило. Вечно окружённый людьми, друзьями, он не имел досуга и уединения, нужных для такого рода занятий, опыта на осмысление случившегося просто не хватало. Он сам считал себя «спортивным» типом или, на крайний случай, солдатом. Действовать, а потом… как уж получится. Всегда везло. Если быть откровенным, то повезло и сейчас — порошок его не прикончил (И чего он, правда, сунулся в ту коробку? Как провал, не помнит и всё, на автомате руки шевелились), а вот потом… Поттеру показалось, что голова сейчас просто лопнет, захотелось завыть зверем и забиться куда-то в угол, самый тесный и безвоздушный, пересидеть, скорчившись, обняв себя за плечи, чтобы никто не видел, не трогал, с разговорами и расспросами не лез. «Господи, что же теперь со мной Снейп сделает? В порошок сотрёт!.. А почему сразу не стёр? И память не стёр, с него сталось бы! Где обычные оскорбления? Чего-то я не понял… — Гарри даже взбодрился. — Желать такого смелости не хватало, трусил, приходится признать. Сам себя заморачивал, хитрил. Было, чего уж. А что, ведь заглядывался, млел… тьфу, слова-то какие противные, сопливые. Но мысленно можно произнести, и честно это… Да, втюрился! Давно и глу-у-упо — в Ужас подземелий — самого Северуса Снейпа!»
Он откинулся на спинку дивана, подергал бахрому на обтянутом гобеленом бочкообразном подлокотнике:
— Я вляпался, факт. И хотя бы самому себе необходимо в этом признаться. Теперь понять бы, во что? И ещё важно усечь, прокололся я или нет?
Собрав свои шмотки, а иначе и не назовешь, он оделся, пригладил волосы, как мог. Глянул через плечо на оставленный в кабинете бедлам и подался к себе в башню.
— Малфой, ты мне друг? — спросил Гарри, падая на кровать за спиной у поправляющего перед зеркалом галстук блондина.
— Ну, положим, — тот повернулся. — Что нужно-то? Но сразу говорю, меня Гермиона ждёт — раз; да, ужин закончился — два; помогать с сочинением по истории магии не стану, вернусь поздно, сок и пудинг под салфеткой — три!
Жить с Драко в одной спальне они решили в начале восьмого курса, вернувшись в Хогвартс на повторное обучение. Уже тогда были друзьями, хотя оба довольно долго привыкали к этому слову и не могли выговорить его в отношении друг друга. Пройдя войну и, наконец, повзрослев, не договариваясь, по молчаливому соглашению, скреплённому понимающими откровенными взглядами, решили не вспоминать всё, что было «до» — забыть не смогли бы, да и неправильно это, забывать, а вот не держаться за память научились очень быстро, в считанные дни летних каникул, — а продолжить жизнь с «после», не с чистого листа, а с нового абзаца. Обоих это более чем устраивало, казалось, что с плеч свалился груз, камень, скала, которая по непонятным причинам обрушилась на двух мальчишек семь лет назад и вот только теперь молодым магам удалось вылезти из под обвала, вместе. Новые отношения, своего рода партнёрство, принесли облегчение, даже душевный подъём, так необходимый и Гарри, и Драко, стали ступенькой в какую-то другую жизнь, взрослую, мирную, наполненную иным смыслом, столь важную для них сейчас. А уж когда у Малфоя, которого теперь «хорьком» называли лишь два человека и только беззлобно, в шутку или нежно, всё закрутилось с Гермионой… Что тут скажешь — почти родня получается.
Гарри радовался, что у подруги всё хорошо — дело стремительно шло к свадьбе — и заражался от влюблённых чем-то пронзительным, тёплым, покойным, настоящим. Этот роман поразил хогвартцев, как гром среди ясного неба, сперва вызвал непонимание и язвительные обидные оценки, но к нему на удивление быстро привыкли и восприняли пару, как нечто само собой разумеющееся.
