Бланка подселили к Ленину и Штейну. Накануне, герр Зибер перетащил из соседней комнаты ещё одну кровать, облачив её в накрахмаленное постельное бельё. Шмулик переоделся, принял душ и уже разгуливал в белоснежном халате и тапках, ожидая, когда Яэль распакует чемоданы и достанет новенький спортивный костюм, так выгодно оттеняющий ещё сохранившуюся голубизну его глаз и создающий иллюзию стройного, подтянутого тела.
Для Яэль приготовили последнюю на этаже, четвёртую комнату. Она находилась в конце коридора и, по убранству, напоминала будуар. Комната имела собственное джакузи, выход на балкон и называлась «Romantisches Schlafzimmer» – романтическая спальня.
Не по времени поздний обед, поданный фрау Зибер, Торпеда украсил блюдом собственного приготовления. На кухонном столе Авроры четыре дня настаивался в рассоле кочан капусты, купленный в овощной лавке, мелко нашинкованный, смешанный с морковной стружкой, накрытый слоем марли под перевёрнутой тарелкой и придавленный железной мясорубкой. А сейчас постояльцы шале наслаждались швейцарским сырным супом с кубиками обжаренного хлеба, а квашеная капуста, сдобренная репчатым луком и кусочками яблока, поперчённая и обильно заправленная подсолнечным маслом, аппетитно золотилась в белой керамической миске, дожидаясь главного блюда – куриных окорочков и картофеля, запечённых в соевом соусе с мёдом и луковым порошком.
Две рюмки водки развязали Торпеде язык. Он встал, взял со стола бутылку и сказал:
– Я думаю так. Классная собралася банзуха. [36] И рубон [37] знатный. Всё пучком. Венька, а ты чё лопухи развесил и лыбу тянешь? [38] Для барышни мою ботню [39] на язык Пушкина перевести не могёшь? Так опрокинь чекушку цветка жизни [40] и головняк [41] , как рукой смахнёт, а то накосячишь чего не в жилу, всю развлекуху испоганишь. Ну, лады, а щас – к делу! Когда полтора ивана [42] со шкваркой [43] на природе облапились, я из окна зыкал, так аж за соплями слезу пробило. – Он громко высморкался в бумажную салфетку, смял её и сунул в карман. – Предлагаю бухнуть за обоих паханов [44] , шобы жили! – Разлил водку по рюмкам. – Ну, вздрогнем!.. – Причмокнул —… Хороша!.. Наполняй шлюмки, [45] братва, и вперёд – кишку бить [46] , а то на раз дистрофия скелет обнажит. Оно вам надо?
– Какой интересный говор, – заметил Шмулик, вытирая губы салфеткой, – я когда-то изучал наречия русского языка. Товарищ Торпеда, как мне кажется, использует диалект, так называемой западной или юго-западной зоны России?!
Тарнадин поперхнулся куском картошки и, откашлявшись, сказал, не поднимая глаз от тарелки:
– Это особая языковая группа, общий диалект для всех зон.
На десерт принесли ореховое мороженое, политое вишнёвым сиропом, фрукты, а главное – ванильные пирожные, при виде которых на лице Владимира Ильича появилась детская, озорная улыбка.
После обеда Бланк с Ильичём, взявшись за руки, изъявили желание прогуляться. Профессор Штейн, Веня и Яэль вызвались их сопровождать. Побрели на звон колоколов, которые по нескольку раз в день извещали жителей посёлка о церковных служениях. Молодые, как и следовало ожидать, отстали, метров на двадцать, постоянно целуясь.
– Видно, вправду скоро сбудется
То, чего душа ждала:
Мне весь день сегодня чудится,
Что звонят колокола…
…Анатолий Львович процитировал четверостишие, которое хранил в памяти с юношеских лет.
Ильич вскинул брови:
– Как красиво! Кто это написал?
– О, это Дмитрий Кедрин, замечательный поэт, один из плеяды советских поэтов сталинского времени. По официальной версии он погиб в 45-ом году от несчастного случая, а по слухам – Сталин не простил ему диссидентские стихи, дворянское происхождение и отказ стать сексотом. Кстати, книжка стихов Кедрина у меня с собой. Если хотите, я вам дам её почитать.
– Конечно, Анатолий Львович, очень хочу.
В восьми минутах ходьбы от дома Зиберов появилось, окружённое живым забором из вьюнов, старинное готическое здание католической церкви. Возле приоткрытой двери кто-то оставил велосипед с широкополой льняной шляпой, одетой на сидение.
В церкви пахло расплавленным воском. Через многоцветье витражных стрельчатых окон упрямо пробивались последние лучи заката, по дымчатым нитям которых, легко скользили звуки органа, скатываясь в огромную морскую раковину со святой водой. Органиста не было видно, священнослужителей тоже. Юноша, почти мальчик, чья кожа лица выдавала гормональный дисбаланс, сидел на скамье, склонив вихрастую голову над раскрытой библией. Высокий старик в брюках, схваченных по бокам прищепками, изливал душу мраморному распятию, монотонно бормоча, кланяясь и, время от времени, осеняя себя крестом.
– Анатолий Львович, батенька, мне чудится, или в этом провинциальном храме витает запах опиума? – сострил Ленин.
