– А это, смотря, как классифицировать церковный запах, Владимир Ильич! – профессор Штейн задорно приподнял бровь, – ведь существуют безбожники, утверждающие, что религия и есть «опиум для народа».
– А что? – продолжал Ленин, – разве запах воска не пьянит? А два католика плюс два с половиной еврея – это разве не народ? – и тут же добавил: – прошу прощения, четыре с половиной еврея, прибыло пополнение.
В церковь бесшумно вошли Веня и Яэль.
Прыщавый юноша встал, перекрестился и пошёл к выходу.
– Нам тоже пора, – прошептал Веня извиняющимся голосом, – здесь быстро темнеет, а я забыл взять с собой фанарик.
Шмулик и Ленин шли, взявшись за руки, осторожно ощупывая подошвами землю перед каждым шагом.
– А вы знаете, дядя Володя, мне всегда был симпатичен человек по имени Иешуа Аноцри. В принципе он проповедовал Каббалу, тайное мистическое учение, а, по мнению тогдашнего раввината, разбалтывал засекреченные знания древних иудеев. За это Иисуса и распяли, а в наше время он стал бы преподавателем Каббалы, как например, раввин Лайтман, почитаемый миллионами учеников по всему миру.
Звуки саксофона, сплетаясь в чарующую мелодию, неслись по коридору, проникали во все закоулки пахнущего свежестью дома и, перекликаясь с шумом льющейся воды, ласкали слух профессора Штейна. Он, до пояса закутанный в полотенце, растирал намыленную спину Владимира Ильича, сидящего в душевой на табуретке. Клин белоснежной пены прицепился к колышку редкой рыжей бородки и, раскачиваясь, опустился сосулькой почти до самого пола.
– Всегда, когда Веничка играет, я, как будто, чувствую присутствие моей покойной жены, – профессор с шумом втянул носом воздух, и, выдохнув на ниспадающем – ай-яй-яй-яйяй-яй-яй, – сполоснул тело Ленина, вернув ему естественный жёлтый цвет.
– Не знаю, мне показалось, или он действительно влюбился? Владимир Ильич, как вам эта девочка, Яэль?
Два прищуренных глаза вынырнули из пушистого полотенца:
– Анатолий Львович, голубчик, я не объективен, хоть и знаком с нею не дольше вашего. Девушка, безусловно, хороша собой, но самое главное – она внучка Самуила, и, если вам важно моё мнение, этот факт ставит её вне конкуренции. А что будет дальше – поживём – увидим!
Атлас пижамы, прилипая к наэлектризованной коже Ильича, подчёркивал её келоидный рельеф, похожий на выпуклые ивритские буквы на обложке старинного молитвенника, доставшегося Штейну по наследству от отца.
Шмуэль Бланк, попарившись в горячей ванне, побритый и надушенный, лежал под пуховым одеялом. Счастливая улыбка не сходила с его лица. Он вспоминал события прошедшего дня, убеждаясь в своей несомненной избранности, позволившей ему, старому еврею, стать свидетелем научного чуда, встретиться с ожившим братом и гениальным профессором Штейном. С момента осознания произошедшего, у старика где-то в области селезёнки поселилась шаловливая надежда – дожить не только до свадьбы внучки, но и, дай Бог, до бар-мицвы её будущего сына, даже, если первым ребёнком будет дочь…
«А какой чудный парень Веня, – думал Шмулик, прислушиваясь к мелодии, доносящейся из-за стены». – Именно такую партию для Яэльки рисовало его воображение, когда на роскошной свадьбе Янкале – сына Фрумы и Баруха Ёселевичей – соседей с третьего этажа, – вместо лупоглазой невесты он представлял себе любимую внучку, а вместо лысеющего Янкале – красавца-брюнета, как две капли воды похожего на Вениамина Штейна.
Торпеда прекратил перекатываться с боку на бок. Красный от негодования, с пучками ваты, торчащими из ушей, он слез с кровати и, схватившись за голову, направился к окну.
Через открытую форточку проникали раздражающие звуки саксофона и, смешиваясь с храпом Тарнадина, создавали адские шумы, сводящие с ума несчастного человека. Подойдя к внезапно перевернувшемуся к стенке, но продолжавшему храпеть боссу, Торпеда громко захлопал в ладоши над бордовым ухом. Хлопки не прервали ужасающего звукового потока, но, судя по растянувшейся улыбке спящего, видимо были восприняты, как оглушительные аплодисменты. А вот звук, с треском закрывающейся форточки, Тарнадина всё же разбудил.
– Алё, пацан, ты чё шибуршишь? Затухни! – Щёлки глаз повернулись в сторону Торпеды. – Западло [47] шумиху разводить.
– Вона чё, начальничек! Ты всю дорогу дохать [48] не даёшь, плевальник разинул, аж челюсть отпала, тарахтишь, как атомный реактор, а я, блин – затухни? Ё моё, чё за паханы пошли! Венька, артист со своим самоваром взасос – лабу бацает [49] , дом сотрясает. Придурок, нет, чтоб со своей фифой кувыркаться. Чую у меня с ним марцефаль [50] назревает. Дождётся фраерок, я мордобой его фейсу [51] устрою, мало не покажется. – Торпеда вытащил из вещевого мешка чистые трусы, натянул их на лысину до самой шеи, выставив нос из прорези, придавил очками и залез с головой под скомканное одеяло, которое ещё долго вздымалось в разных местах, но постепенно улеглось, приобретая форму огромного человеческого зародыша. Зародыш подёргался и застыл, успокоенный внезапно наступившей тишиной.
