– Вот, товарищ Тарнадин, смотрите. Это я, шестилетний, а это – Владимир Ильич. Здесь даже надпись имеется: «Дорогому Самуилу на память от брата. 1924 год», – дрожащим пальцем Шмулик провёл по выцветшим буквам на сером паспорту. Эта фотография – реликвия. Вы видите, в каком она состоянии? Я намереваюсь отдать её в реставрацию. Владимир Ильич тоже хочет иметь экземпляр этого снимка.
– Потрясающе! А вы знаете, Самуил, я, как раз собираюсь завтра в Цюрих. Захотелось пробежаться по музеям. Я бы мог утром отдать фотографию в мастерскую, а вечером привезти её обратно, отреставрированную и в двух экземплярах. Разрешите мне сделать вам личный подарок в счёт прошедшего дня рождения.
– Благодарю вас, Александр Устинович. Вы очень добры. Вот возьмите, – Бланк протянул ему снимок.
Веня допил кофе, встал и, приложив руку к груди, кивнул в знак благодарности фрау Зибер.
– Я поднимусь на минутку, проверю, как там Ленин.
– Я с тобой, Венья! – Яэль посмотрела на Бланка:
– Деда, сегодня обязательно будем пройтись. Нужно шевелить немножко ноги.
– А мы с Торпедой пойдём поплаваем, – Тарнадин посмотрел на часы, – день обещает быть солнечным.
Профессор Штейн и Бланк остались вдвоём.
– Анатолий Львович, вы мне обещали рассказать, что произошло с Володей.
– Даже не знаю, Самуил, с чего начать. Я бы сказал так. В изменённом сознании Владимира Ильича, как бы, смешиваются прошлое с настоящим, и эта новая реальность вводит его в глубокий сон. В прошлый раз он проспал 15 часов, а проснулся отдохнувшим и даже помолодевшим. Но как поведёт себя организм вашего брата в данном случае… – профессор Штейн развёл руками, – поживём – увидим. Идёмте, Самуил, попробуем его разбудить и будем надеяться на лучшее.
Владимир Ильич проснулся утром следующего дня. Он встал с кровати, потянулся, пробурчал:
– Что это со мной? В одних трусах лёг спать.
Направился в туалет.
Профессор Штейн услышал долгожданный голос, откинул пуховое одеяло, заулыбался, сладко зевнул и решил понежиться в постели ещё несколько минут.
Шмуэль Бланк открыл глаза. Потёр загнутое наболевшее ухо. Орудуя голыми ногами в поиске тапок, загнал их под кровать, махнул рукой и босиком прошлёпал до двери ванной комнаты. Постоял минуту, вглядываясь в прямоугольник матового стекла, приложил ухо, прислушался, услышал звук спускаемой воды, несколько раз повторил – «Тода ля Эль» [61] и на цыпочках, крадучись, поспешил обратно.
К завтраку спускались один за другим. Первым – Владимир Ильич. Подтянутый, в джинсах. Сойдя с последней ступеньки, подал руку брату.
«Немыслимо, – подумал Штейн, – Ленин выглядит лет на двадцать моложе Бланка. Значит эффект омоложения связан с внезапно наступающим сном, но сохраняется не более двух-трёх дней. Во всяком случае, так было в прошлый раз».
За столом Ильич склонился над кольцами румяного бекона:
– Запах жареного сала с луком возбуждает аппетит. Самуил, в вашей стране закон запрещает есть свинину?
– Религиозные правила для религиозных людей, Володя. Израиль – земля молока и мёда и у любителей не кошерной пищи, «барухашем», [62] – никаких проблем. А вот и Веня. Доброе утро, молодой человек. У меня к вам вопрос. Владимир Ильич интересуется вопросами кашрута в стране обетованной. За четыре дня пребывания в Израиле у вас сложилось какое-нибудь мнение на этот счёт?
Веня протянул руку для приветствия.
– Во-первых, утро, действительно доброе, добрее не бывает. Видеть великую троицу вместе – уже удовольствие. Что касается пищи в Израиле – я ел всякое: кошерное, не кошерное – всё очень вкусно, – он обнял подошедшую Яэль, – но блинчики, которые подают в Тель-Авиве на улице Аяркон – вне конкуренции. Вкус… Божественный!..
Яэль погладила Веню по щеке и подошла к Ленину.
– Дядя Володя, я радываюсь тебя видеть. Поцеловала его в щёку, – ты виглядишь – просто кусок!
Шмулик схватился за голову:
– Яэль! Так по-русски не говорят! Я тебе уже двадцать лет твержу, – не переводи каждое слово буквально. Володя, она хотела сделать вам комплимент. На иврите, когда говорят о привлекательной внешности человека, употребляют слово «кусочек», имея в виду смачный кусочек.
– Привет всей честной компании! – к столу подошёл Тарнадин. Он поправлял запонки на рукавах чёрной в серую полоску рубашки. За ним плёлся Торпеда, нёс хозяйские пиджак и барсетку.
– Очень извиняюсь, рассиживаться с вами, у меня нет времени. Торпеда, приготовь по быстрому бутерброд и чашку кофе, – Тарнадин мельком взглянул на Ильича:
– А вы, товарищ Ленин, назло империалистам хорошо спите и, на радость коммунистам, – он подмигнул Шмулику, – неплохо просыпаетесь. Неужели за восемьдесят три года проведенных в мавзолее вы ещё не выспались?
Засигналило такси. Александр Устинович надкусил бутерброд, глотнул кофе, сгрёб со стула свои вещи, бросил в воздух – «чао» и скрылся за входной дверью.
– Товарищи! Что происходит? – Владимир Ильич переводил взгляд с одного на другого и одновременно размешивал сахар в чашке чая, расплёскивая кипяток. – Почему вы сидите, как неживые? Случилось что-то, чего я не знаю?
