– Да не было ничего, успокойтесь. Это Тарнадину тестостерон в голову ударил, – Веня промокнул салфеткой намокшую скатерть.
– Что ж, не хотите, не говорите. Ей Богу, тоже мне, заговор молчания.
Профессор Штейн сдался:
– Владимир Ильич, вы зря обижаетесь. Просто ваш сон опять продолжался дольше обычного. Мы не хотели вам об этом говорить, а Тарнадин выпалил. У него язык без костей.
Шмулик поёжился:
– Такой симпатичный человек, а ведёт себя странно. Вчера любезно предложил мне отреставрировать фотографию, а сегодня… этот пренебрежительный тон. Не понятно…
Торпеда в разговоре не участвует. Выстраивает на тарелке пирамиду из огурцов, помидоров и жареных гренок. Любуется. То с одного боку посмотрит, то с другого. Отдалившись, прищуривается. Щели яичницей-болтуньей замазывает.
– О, улыбнулся Веня, – перед нами русский Гауди – будущее отечественной архитектуры. Шепнул что-то на ухо Яэль, указывая на Торпеду. Пока шептал, «Гауди» слопал пирамиду, за три раскатистых глотка осушил чашку кофе, рыгнул и отправился к себе в комнату завершать трапезу, как и начал, чекушкой водки.
До закрытия банка «Credit Suisse» оставалось полтора часа. Леон Краузе сидел за столом в своём рабочем кабинете. Перед ним лежал банковский формуляр о выплате долгового обязательства господину В. И. Ульянову или его доверенному лицу А. У. Тарнадину на сумму – два с половиной миллиона швейцарских франков. Как мотивировка, к формуляру была прикреплена потёртая фотография, пожелтевший от старости вексель и справка из лаборатории, подтверждающая родственную связь получателя с израильтянином Шмуэлем Бланком. Дарственная надпись на фотографии была адресована некоему Самуилу – лопоухому мальчонке в коротких штанах, стоящему возле инвалидного кресла, в котором сидел безумный старик с выпученными глазами. Лысиной и колышком редкой бородки он напоминал вождя мирового пролетариата – Владимира Ильича Ленина.
Краузе вздыхал, потел, промокал лицо бумажными салфетками, аккуратно складывал их отдельной стопкой и, подёргивая шеей, нетерпеливо поглядывал на часы. Заглянул в нижний ящик стола. Доверенность на получение денег, выписанная на имя А. У. Тарнадина и заверенная нотариусом Арнольдом Краузе находилась на месте. Из кармана пиджака чиновник достал записную книжку и принялся составлять список вещей, которые до сих пор не обременяли его семейный бюджет по причине дороговизны. Наконец, у него появятся средства на покупку новой модели «Порше-кабриолет». На это уйдёт порядка 170 000 франков. Небольшую яхту можно приобрести за 200000 франков. На переоборудование дома потребуются остальные 130000.
Он постучал ручкой по столу. Написал: 500000!!! Подумал: «Слишком большая сумма. Купить недвижимость исключается, яхту тоже нельзя, засекут. Поговорю с сыном о легализации доходов. Может быть, стоит открыть фиктивный счёт?.. хотя это тоже сопряжено с немалыми волнениями», – он встал, подошёл к окну, опустил жалюзи и включил свет.
Секретарь-альбинос завёл Тарнадина в кабинет начальника, от которого получил два подписанных и скреплённых печатью документа, и скрылся за дверью. Краузе предложил посетителю присесть, открыл бутылку коньяка, наполнил две рюмки, поставил на журнальный столик вазочку с орешками, что-то говорил. Тарнадин не слушал. Опрокинул рюмку. Потом ещё и ещё. Вытряс из бутылки последние капли. Поташнивало. Краузе пристально смотрел на него, как будто, вкручивал стальные винты в широкий Тарнадинский лоб. Ленивое время еле двигалось. Нервные пальцы Александра Устиновича лихорадочно расстёгивали и застёгивали замок на металлическом ремешке Ролекса. Ритмичные щелчки прекратились, когда вошёл альбинос с тяжёлой картонной коробкой, взгромоздил её на стол и, протянув Тарнадину авторучку и квитанцию на подпись, снова исчез.
Краузе запер за секретарём дверь, покрутил шеей, промокнул капли пота и раскрыл коробку.
Пачки швейцарских франков, плотно прижавшись друг к другу, заполняли картонное пространство сиреневым глянцем тысячефранковых купюр.
– Hier 2.5 million schweizer franks. Hundert Packungen von 25000 franks. Laden Sie jetzt!
Тарнадин понял, что ему предложено пересчитать два с половиной миллиона франков. В коробке оказалось 100 упитанных пачек. Мысль о том, что с двадцатью из них придётся распрощаться, усиливала тошноту и не давала справиться с начавшейся икотой. Скрепя сердце, он выкладывал деньги на угол письменного стола.
