– Бери, блин, под… подавись!. На, получи! Будет чем платить за лекарства! Экс…экспроп… экспроприатор чёртов! – звуки заплетались и пьяно, со свистом выкатывались изо рта. Выросшая стопка франков отразилась в блестящем полированном покрытии стола и, оптически удвоенная, напомнила Тарнадину Салбыкский курган, почти полвека назад поразивший его детское воображение. Через минуту воспоминания о далёком, но родном Абакане ворвались в хмельную голову бурным потоком, похожим на воды разливающегося Енисея. Он увидел себя семилетним мальчуганом рядом с отцом, запихивающим под матрас скрученную наволочку, набитую золотыми монетами. Слова отца: «Санька, с такой валютой нам не страшны никакие реформы», клещами впились в его детское сознание, являясь основным постулатом, сформировавшим мировоззрение коммуниста – Александра Устиновича Тарнадина.
Свою часть денег Краузе сгрёб в ящик стола. Коробку с оставшимися двумя миллионами он прочно закрыл крышкой, дважды обмотал клейкой лентой по периметру, вывел широким чёрным фломастером предупредительное «Glas!!!» [63] и вызвал такси.
Всю дорогу Тарнадин боролся со сном. Он сознательно прижимался к острому ребру коробки левым боком, терзаемым на поворотах и при торможении. Наконец, электронный навигатор, вещающий язвительным женским голосом, сообщил, что цель поездки достигнута. Шофёр притормозил, бесшумно подъезжая к дому. Тарнадин перегнулся через спинку переднего сидения. Его указательный палец раскачивался, как дворник на ветровом стекле в дождливую погоду:
– Нейн! Нихт сюда! – и, указывая на трейлер, едва заметный на фоне тёмной, поросшей вьюном стены, он произнес, дыхнув перегаром прямо в лицо скривившемуся водителю:
– Дуй к автодому!.. Стоп!.. Хорош!
В салоне Авроры под одним из спальных мест открывался люк, о существовании которого знал только Тарнадин. Он преднамеренно скрыл сей факт от остальных пассажиров, заранее наметив это место, как идеальное, для хранения будущих денег. А теперь, он восторгался собственным чутьём и неординарной изобретательностью. Спрятав коробку, на четвереньках выполз из трейлера, запер кабину и, обойдя дом, поплёлся на свет фонаря над входной дверью. Скрутив пальцы обеих рук в две мясистые фиги, расстрелял ряд деревьев вдоль дороги, выплёскивая вместе со слюной – пуф, пуф, пуф!!! в чистый вечерний воздух, икал и строил рожи голове бледной мумии, почему-то оказавшейся в небе без бороды, без усов и вообще без тела…
Весёленький, Александр Устинович шумно ввалился в гостиную, благо, двери дома никогда не запирались. В глазах выпукло двоилось. Удивился нереально вздыбившемуся полу, который быстро превращался в шар, вынуждая, теряющего опору Тарнадина, балансировать на выгнутом паркете непомерно длинными ногами. Отяжелевшая голова кое-как удерживалась приподнятыми плечами, а его крепкие, мстительно скрюченные дули, уткнувшиеся в бока, подпирали пластилиновое тело.
– О, герр Тарнадин, Sind Sie hungrig? [64] —слабеющий голос фрау Зибер, доносившийся откуда-то издалека, обрадовал Александра Устиновича. С трудом координируя движения чрезмерно выросшего языка с непослушными мышцами рта, он, спотыкаясь, произнёс:
– Ешё ка-какой ху-хунгриг! Как волк!
Два пальца, указательный и третий, распрямились, разрушив дулю, и коряво вылезли наружу. – Извольте п-подать для цвей персон п-палку колбасятины, бутер с бротом и б-банку солёных г-гуркен [65] .
Александр Устинович прижимался к перилам, держа в руках провизию и, завёрнутые в салфетку, две вилки и нож. Барсетки, обычно болтающейся под локтём, почему-то не было. Он кое-как поднялся на второй этаж и отыскал свою комнату. Торпеда спал. Его левая рука лежала под головой, а правая свисала с кровати, сжимая горлышко пустой бутылки. Тарнадин раскрыл холодильник, достал водку.
– Эй, кореш, вставай! Будет дохать [66] , давай выпьем.
Матовое стекло ещё не распечатанного «Абсолюта» обожгло холодом тёплую Торпедову щёку. Тот с трудом продрал глаза. Напялил очки.
– Ты чё, начальник? – А-а-а! Цветком жизни [67] облагородиться? Это мы могём. Вижу, закусон надыбал!
Торпеда подтянулся, поелозил задом, уселся на кровати и, поджав волосатые ноги, смачно зевнул.
Тарнадин пристроился рядом. Наполнил водкой гранёные стаканы…
– Ну, баклан [68] , опрокинем ещё по одному. За понятия! – сказал Тарнадин, открывая вторую бутылку.
– Слабо!
– Ух, корнишоны хрустят. Ваще айс! [69]
– Гражданин начальничек, с чего это твой циферблат [70] сияет, как начищенное яйцо? Небось слимонил [71] чего или фифу отымел на халяву [72] ? – Торпеда наколол вилкой огурчик в пупырышках, оттряхнул, засунул в рот.
Опрокинув рюмку, Тарнадин загадочно ухмыльнулся, прищурил глаз:
– Глубже рой, подельник! У меня тити-мити [73] на два кислых [74] в заначке отдыхают. Настоящие, не ремарки [75] . Соображаешь? – Александр Устинович стругал колбасу, поглядывая на Торпеду. Он приготовился к восторженным возгласам и шквалу вопросов…
– Брехня! Не шлифуй мне уши! Балабол [76] ты, Амигос! Фуфло гнать [77] – я сам горазд.
