Юрий Геннадьевич Завьялов проснулся в плохом расположении духа. Всю ночь ему снился страшный сон: большой чёрный кот брился, глядя в треснутое зеркало. Под слоем сбритой шерсти обнаружилось до ужаса знакомое, почти человеческое, лицо с огромной красной родинкой на лбу. Кот почесал родинку и, поддев её серповидным когтём мизинца, содрал с воспалённой после бритья кожи. Блаженно слизывая струйки крови со щёк длинным раздвоенным языком, он дьявольски захохотал, сплющился до толщины фольги и, протиснувшись в трещину, исчез за зеркальной гладью…
«А тут ещё мобильный телефон действует на нервы приевшимися чёрными очами, – подумал он, – обязательно сменю музыку на что-нибудь лазурное».
Завьялов посмотрел на спящую жену, перевернулся на другой бок и, нащупав в складках брюк, лежащих на стуле, неуёмно звенящий мобильник, вздохнув, приложил его к уху. Слушал молча.
Подтянувшись к спинке кровати, над которой в лубочной раме за стеклом висел портрет Владимира Ильича Ленина, он зачем-то нацепил очки для чтения, выудив их из потрёпанного сонника, затесавшегося между двумя подушками. Сначала Юрий Геннадьевич начал почёсывать нос, потом шею. Расчесал до крови грудь. И вдруг, как заорёт:
– Убирайтесь оттуда немедленно!
Жена фыркнула, натянула на голову одеяло.
– Ну, так забрала полиция. Что вам от меня надо? Заварили кашу – расхлёбывайте сами. Безобразие! Стыд и позор! И где? В Швейцарии, чёрт побери! Пьянь деградированная… Что ещё?.. Какие франки?.. Сколько?.. Босые ноги свесились с кровати, прошлёпали в уборную. Завьялов облегчил душу, почесал живот, вернулся в спальню.
– Кто, кто перевёл? Немцы? Это поклёп… пощёчина… плевок в лицо!.. Послушай, Штейн и запомни! Всё это враньё! Я ничего не знаю ни о каких деньгах, и знать не хочу. Оставьте меня в покое!
Он бегал по комнате, кричал, брызгая слюной, топал ногой и грозил мобильнику пальцем.
– Предупреждаю! Я не позволю проходимцам пятнать чистое имя вождя. И вычеркни меня из телефонного списка, не смей звонить! Чтоб я вас больше не видел и не слышал!.. Какой Владимир Ильич? Не понимаю, о чём ты говоришь. Ленин лежит в мавзолее. Точка!..
Он размахнулся и, не целясь, швырнул телефон в сторону кровати. Осколки разбитого стекла дождём посыпались с покосившегося портрета на кружевные подушки. Юрий Геннадьевич вздрогнул и, опираясь локтями о колени, испуганно зажмурился. Увидев через щёлки глаз укоризненный ленинский взгляд над равномерно приподнимающимся одеялом, он процедил, сквозь зубы:
– Сон в руку, прости, Господи! Эх, я, дурак, развёл Лениниаду на свою голову, – сделал несколько шагов и, в сердцах, смахнув на пол сложенную одежду, плюхнулся на стул.
– Тааак! Это можно было предвидеть! – Веня беспомощно вздохнул, – Завьялов разозлился, бросил трубку. Эпопея с деньгами его здорово напугала. Он не хочет видеть ни нас, ни Ленина. Ну, пап, ты же всё слышал. Что я тебе рассказываю… хотя, в одном Юрий Геннадьевич абсолютно прав. Мы должны срочно покинуть Швейцарию.
На веранде звенела посуда: фрау Зибер накрывала на стол.
– Простите, фрау, можно вас на минутку? – сказал Веня по-немецки.
На него глянули бесцветные, холодные глаза.
– Was willst du? [84]
– У меня к вам огромная просьба. Если вам не трудно, позвоните, пожалуйста, в полицию и сообщите, что нашлись документы Тарнадина, – Веня протянул женщине злополучный паспорт, – и ещё… будьте добры, выясните, где находятся наши товарищи и когда можно будет их навестить.
Недовольно покачав головой, фрау Зибер вытерла полотенцем руки и, шепотом проклиная русскую мафию, всё же вытащила из кармана передника визитную карточку, на которой крупными витиеватыми буквами красовалась фамилия начальника криминальной полиции. Она сняла телефонную трубку и набрала, указанный в визитке номер.
Через пять минут фрау охотно передавала Вене услышанное, счищая ногтем мизинца застывшее пятнышко крема с тарелки, на которой горкой лежали ванильные пирожные и, как показалось стоящему в стороне профессору Штейну, злорадно улыбалась.
Выяснилось, что «русские дебоширы» находятся в сельской больнице, где пробудут ещё минимум неделю до начала расследования. Их палату охраняет полицейский, который кроме персонала туда никого не пускает. Также, в течение следствия ни о каких визитах не может быть и речи.
Узнав причину, по которой Тарнадин и Торпеда не спустились к завтраку, Владимир Ильич так загрустил, что даже отказался от любимого десерта – ванильного пирожного – поступок, прямо скажем, небывалый. Трапеза закончилась, а он всё ещё сидел за столом. Его отрешённый взгляд замер над сочной вишней, украшающей пышную шапку взбитых сливок на холмике запечённого теста.
Профессор Штейн склонился над Ильичом, заглянул ему в лицо, обнял за плечи.
