Ильич обдумывал решение минуты две, после чего подошёл к опустевшему столику под тентом и, взяв блюдечко с пирожным, вернулся к Анатолию Львовичу. Надкусил золотистую корочку песочного теста, пропитанную ванильным кремом, блаженно закрыл глаза, глубоко вздохнул и, озвучив восторг продолжительным «мммммм», сказал:
– Ну, хорошо, пусть будет по-вашему. Только избавьте меня от занятий финансами. Может быть вы, профессор, займётесь банковскими делами, или Веня?
Анатолий Львович усмехнулся:
– Я в этом абсолютный профан, а Веню мы сейчас спросим… Веничка, можно тебя на минутку?… Я рассказал Владимиру Ильичу о деньгах, и, как мне кажется, убедил его не отказываться от них.
Через полчаса Веня уже докладывал им о телефонном разговоре с Краузе. Было решено по дороге в аэропорт заехать в банк и вложить деньги на счёт Ильича.
А потом был прощальный обед. Праздничный. Говорили все наперебой. Возбуждение последних часов давало о себе знать.
На закуску подали салат из авокадо и запечённую рыбу. Целиком. Из разинутой рыбьей пасти торчал пучок петрушки, из глазниц выглядывали чёрные маслины, а вокруг всего этого плавал в масле венок из укропа. Откровенно сказать, это блюдо не способствовало возникновению аппетита. Однако, несмотря на отсутствие привлекательности, разрезанная на пять частей и поделенная между едоками, рыба оказалась настоящим деликатесом.
Пока обсуждали вопрос преимущества внутренней красоты над внешней, подоспел знаменитый терский борщ.
– Запах – что надо! – Веня закрыл глаза, вдохнул аромат поднимающегося из тарелки пара.
Профессор Штейн взял со стола бутылку, повернул этикеткой к себе, прищурился:
– Ммм, бургундское! Дорогие мои, предлагаю выпить!
На журчание разливаемого вина откликнулся бой часов, огласив пространство гостиной двумя звенящими ударами, и несравненная «Аве Мария» полилась из старинного резного футляра завораживающим звучанием.
– «Родные», – какое это драгоценное слово. – Анатолий Львович поднял бокал, – ещё недавно я мог обратиться так только к сыну и покойной супруге. И вдруг – подарок судьбы. Самым непостижимым образом я оказался в обществе людей, которые обогатили мою, в общем-то, однообразную жизнь яркими, сочными красками и за смехотворно короткий срок стали по-настоящему близкими. Родные мои, я пью за вас, за ваше здоровье и за наше общее будущее на Святой Земле.
– Лехаим, бояре! – залихватски прозвучала здравица, – все удивлённо посмотрели на Шмулика. – Что-то не так? – он покраснел, – или вам не знакомо слово «лехаим»?.. Понятно. А мне, наивному, казалось, что даже жители далёкого Занзибара произносят этот тост, который в переводе означает «за жизнь», – Бланк приподнял бокал.
– Да нет же, Самуил, меня лично смутило слово «бояре», – Владимир Ильич лукаво прищурил глаза и, допив вино, принялся за борщ. Взрыв хохота на секунду остановил фрау Зибер, которая, обернув двумя полотенцами края раскалённого керамического блюда с фаршированными кабачками, несла его на вытянутых руках, отвернув лицо от горячего пара. Она вздрогнула, покачала головой, громко сказала «verrückte Russen» [85] и, сделав два решительных шага, поставила блюдо в центр стола.
После ананасового компота неукротимое желание прилечь взяло верх над решением коллектива оставаться внизу до прибытия такси. Разморённые обедом и вовсю зевающие Штейн старший, Бланк и Ульянов поднялись в свою комнату. В одежде улеглись на застеленные кровати. Моментально уснули, да так крепко, что даже Анатолий Львович, обычно не переносящий храп Шмулика, сладко посапывал, не реагируя на звуковые раскаты, сотрясающие опустевший второй этаж.
Через сорок минут Веня постучал в дверь их комнаты. Распахнув её, он увидел заспанные лица и взлохмаченные остатки шевелюр, как по команде, вскочившей троицы.
– Что? Где? Уже?
Веня улыбнулся, подумал, – вот уж, по истине, три богатыря.
– Пап, через десять минут будьте, пожалуйста, внизу.
Он спустился в гостиную, расплатился с фрау Зибер, оставил ей барсетку Тарнадина со всем её содержимым и ключи от трейлера. Просил передать Александру Устиновичу, когда тот появится.
Прихожая была заполнена багажом: пять чемоданов, два рюкзака, саксофон и картонная коробка, заклеенная широким пластырем.
Засигналило такси. Это был мини автобус. Отто Зибер помог Вене загрузить вещи в багажник. Фрау Зибер принесла нейлоновый мешочек с ванильным пирожным, завёрнутым в кружевную салфетку. Протянула его Ленину: – aber es war lieb von dir, auf der Straße. [86]
– Danke, liebe Frau! [87]
