– Дорогой мой, не расстраивайтесь так. То, что произошло с Александром Устиновичем и Торпедой – ужасно. Это никто не отрицает. Но мы будем надеяться на благополучный финал этой пренеприятнейшей истории. А вам, Владимир Ильич, следует подумать о себе. Абстрагируйтесь от негативных эмоций.
Ленин покачал головой.
– Ах, Анатолий Львович! Вы мудрый человек, но, тем не менее, не понимаете, что как раз о себе я и думаю!.. Исчезают две персоны из моего и так не обширного окружения. Мне больно и досадно. Да, я жалею их, но, пусть это слышится эгоистично, – себя я жалею намного больше!
По крайней мере, я честен. Эти люди были неотъемлемой частью моей жизни. Можно сказать… с… рождения… А теперь их нет. Пустота. Как будто меня снова лишили части внутренностей…
Он прищурился, посмотрел Штейну в глаза:
– Вы сказали, что мы должны срочно отсюда уехать, а для меня слово «уехать» звучит, как – «разъехаться». Самуил и Яэль отправятся домой в Израиль, вы с Веней вернётесь к своим обязанностям в Москве, судьба Тарнадина и Торпеды вообще неизвестна, а что будет со мной? Один из вариантов, хоть и не лучший – поместить меня обратно в мавзолей в выпотрошенном виде. А почему бы и нет? Место есть, одевать и кормить не надо. Но, с другой стороны, я слышал, что склеп и так не пустует. Так зачем напрягаться? Удобнее всего прекратить ежедневные инъекции, передать меня из рук в руки работникам партии, которые, не задумываясь, выбросят меня, умирающего, на свалку. Таковы мои предчувствия, дорогой Анатолий Львович.
– Владимир Ильич! Вы, хоть, слышите, что говорите? – профессор Штейн схватился за голову, – уши вянут от ваших предчувствий.
– А разве такой сценарий не реален? Если я не прав, – успокойте меня, скажите, что я ошибаюсь, что мы друг от друга никуда не денемся, потому что я, ожившее чучело, дорог вам, хотя бы, как необычный музейный экспонат… – он замолчал, стараясь проглотить застрявший в горле ком. Низко опустил голову. – Что мне остаётся?.. Только тешить себя надеждой… – тяжело вздохнул, по-детски поджав губы, – а вы знаете, Анатолий Львович, одно из стихотворений Дмитрия Кедрина я выучил наизусть.
Глядя в одну точку и, словно, погружаясь в собственную, не постижимую для окружающих боль, медленно и очень тихо Ильич начал читать:
«Много видевший, много знавший,
Знавший ненависть и любовь
Всё имевший, всё потерявший
И опять всё нашедший вновь.
Вкус узнавший всего земного
И до жизни жадный опять,
Обладающий всем и снова
Всё боящийся потерять»…
– «Обладающий всем и снова всё боящийся потерять»… Вот сказано! Какая глубина понимания человеческих чувств! – Ленин промокнул заслезившийся глаз, – только я далеко не уверен, что эти гениальные стихи показались бы мне таковыми до моего второго рождения.
Шмулик расставлял шахматные фигуры на доске, поблескивающей перламутровыми инкрустированными клетками, склоняя к игре, безучастно сидевшего напротив, Владимира Ильича. Даже фрау Зибер заметила, что старика что-то мучает. Она вынесла фарфоровое блюдечко с ванильным пирожным и поставила его на стол.
Солнце неумолимо подбиралось к зениту.
Анатолий Львович Штейн постучал в комнату сына, откуда раздавались вольные звуки саксофона, не обременённые узами музыкального произведения.
– Можно войти?
– Да, пап, – увидев отца, он испуганно спросил: – Всё в порядке?
– Веничка, мне нужно с тобой посоветоваться, – он присел на край стула и беспомощно уронил руки на колени.
– У Ленина депрессия. Только что в столовой он излил мне душу и, как я понял, этот легкоранимый человек больше всего на свете опасается одиночества. Уж так получилось, что кроме нас с тобой о нём некому позаботиться. Ситуация не простая, но, в общем-то, не безвыходная… Я тут подумал… Короче, что я хочу сказать… – Анатолий Львович потёр подбородок и пристально посмотрел на сына. – Поразмыслив, я решил вот что: мы втроём, должны присоединиться к Бланкам и лететь в Израиль, – и, не дожидаясь Вениной реакции, продолжил:
– Обьясняю! Во-первых, ты любишь Яэль. Мне бы очень хотелось стать дедушкой и нянчиться с будущими внуками, а не жить за тысячи километров от тебя. Во-вторых, Ильич несомненно не захочет расставаться с братом, а в-третьих, уход за Лениным – моя непосредственная обязанность. И ещё одна немаловажная деталь. Давным-давно, когда я ещё был ребёнком, на каждый пейсах, мой отец поднимал бокал с вином и повторял: «Башана абаа бе Иерушалаим», что значит – «В следующем году в Иерусалиме» – и добавлял: «Сынок, я не успею, но ты должен жить на Земле Обетованной, на земле наших предков»… – Сегодня, Веничка, сам Бог велит нам осуществить мечту твоего деда.
В голосе профессора Штейна прозвучало чуть заметное напряжение:
– Ну вот, я и сказал всё, что планировал. Если моё решение тебе подходит, я буду просто счастлив.
Анатолий Львович замолчал и выжидательно посмотрел на Веню.
