Неловкое замешательство, казалось бы, создавшееся между ними, мгновенно испарилось.
Веня расплылся в улыбке, положил саксофон на кровать, где были аккуратно разложены аксессуары для чистки инструмента, схватил отца в охапку и закружил, радостно повторяя:
– Папка, ты прочитал мои мысли. Ты – гений! Гений, гений!
Усадив ошеломленного Анатолия Львовича обратно на стул, поцеловал его в лоб:
– Я бегу к Яэль, не уходи, я сейчас приведу её сюда…
Они вбежали в комнату, счастливые, раскрасневшиеся. Яэль склонилась над улыбающимся профессором Штейном, заглянула ему в глаза:
– Я самая везучная девушка на целый свет. Мне Бог дал счастье, чтоби любить вашего сына, а ви, его отец даваете мне чанс эту любовь доказывать. И я вам говорю много спасибо от всё сердце. – Она поцеловала Анатолия Львовича в щёку.
Втроём они вышли из комнаты. Им не терпелось спуститься вниз и сообщить старикам новость, которая, по мнению профессора Штейна, вернёт Ильичу утраченный оптимизм, который так необходим для выживания, особенно, когда все функции его организма зависят, в основном, от вовремя впрыснутой инъекции.
Облокотившись на спинку плетеного кресла, Ленин с откровенным безразличием поглядывал на шахматную доску.
Бланк обдумывал следующий ход.
– Владимир Ильич! Шмуэль! – Анатолий Львович окликнул их с порога, – можно вас отвлечь на минутку? Как это ни печально, но сегодня последний день нашего пребывания в Нидеррордорфе.
Профессор Штейн в сопровождении Вени и Яэль направлялся к столику под тентом, похлопывая в ладоши, как пионервожатый перед линейкой.
Ленин страдальчески сдвинул брови, тяжело вздохнул и беспомощно пожал плечами. Весь его облик свидетельствовал о вынужденном повиновении бесцеремонной судьбе и готовности к её предстоящему вердикту.
Бегло оценив шахматную позицию Ильича, Веня наигранно воскликнул:
– Господин Ульянов, вы побеждаете, я не вижу радости на вашем лице.
Шмулик удивлённо посмотрел на Веню:
– О какой радости может идти речь? Моего брата тревожит мысль о предстоящей разлуке и его дальнейшей судьбе, – он перегнулся через круг стола, задев шахматную доску и повалив фигуры:
– Володя, дорогой, не переживайте! Мы будем ежедневно разговаривать по телефону или по этому… как его, – он смахнул скатившуюся слезу, – ведь, правда, Яэленька, ты меня научишь пользоваться… этим… опять забыл слово…
– Скайп, дедуля, скайп.
Веня загадочно улыбнулся:
– Но дорогой Самуил! Вам вряд ли понадобится скайп для разговоров с Владимиром Ильичём.
– Почему? – Бланк в недоумении развёл руками, а глаза Ленина удивлённо блеснули.
– Возможно есть и другие варианты общения?.. – Веня украдкой сжал запястье отца, пытающегося что-то сказать, и чуть слышно пробормотал: – папа, я знаю, что пора закругляться, но, почему бы на несколько вольт не взвинтить напряжение?.. Тем сильнее кайф от разряда, – и продолжил:
– Да, Владимир Ильич, дорогой, надежда, промелькнувшая в вашем взгляде, имеет вполне реальное обоснование. Итак, господа! На повестке дня – предложение моего отца… – Веня стоически выдерживал паузу.
– Ну! – воскликнул Шмулик.
– Не томите, батенька! – заголосил Ленин.
Веня обратился к отцу:
– Папа, тебе слово.
Анатолий Львович снял очки, протёр их, снова надел, поправил воротничок рубашки и, улыбнувшись, тихо сказал:
– Я тут подумал, что, при сложившейся ситуации, репатриация в Израиль – наилучшее решение для меня, Вени и Владимира Ильича. Если у кого-то есть другие соображения по этому поводу, я готов их обсудить.
…Пятисекундная тишина сменилась грохотом отодвигаемых стульев и возгласами радости. Что тут было!!! Объятия, поцелуи. Шмулик хлопал в ладоши, напевая «Хава Нагила». Ленин притопывал ногой и лихо ударял по шёлковой штанине, с трудом удерживая баланс. Анатолий Львович прослезился, а Веня и Яэль держались за руки и с умилением улыбались, глядя на эту трогательную сцену.
Когда веселье утихло, профессор Штейн отозвал Ленина в сторону.
– Владимир Ильич, есть деталь, которую я хотел бы с вами обсудить. Дело в том, что Тарнадину удалось получить в одном из центральных банков Цюриха крупную сумму денег, которая по закону принадлежит вам… Рассказываю… Когда Веня искал паспорт Александра Устиновича, он совершенно случайно обнаружил в люке Авроры коробку с двумя с половиной миллионами швейцарских франков, – Анатолий Львович протянул Ильичу квитанцию, выписанную на имя Ульянова и выданную по доверенности А. У. Тарнадину.
Увидев цифры, Ленин отмахнулся от документа, как от проказы:
– Голубчик, уберите эту бумаженцию, чтоб я её не видел! – и, приблизившись к уху Штейна, прошептал жалобным голосом, – давайте притворимся, что эти мерзкие миллионы не имеют ко мне никакого отношения.
Профессор Штейн рассмеялся:
– Можно и притвориться, но, тем не менее, это ваши миллионы и мне кажется, что отказываться от них не следует. Я абсолютно уверен, что вы найдёте этим деньгам достойное применение.
