| The faint niggery smell which crept from the cabin increased her nausea and, without strength to combat it, she kept on retching miserably while the cabins and trees revolved swiftly around her. | Слабый запах негритянского жилья наползал на нее из хижины, усиливая тошноту, и она даже не пыталась ее подавить и продолжала устало отрыгивать, пока все - и хижина, и деревья - не завертелось у нее перед глазами. |
| After a long time, she lay weakly on her face, the earth as soft and comfortable as a feather pillow, and her mind wandered feebly here and there. | Она долго лежала так, ослабев, уткнувшись лицом в землю, как в мягкую, ласковую подушку, а мысли блуждали вразброд. |
| She, Scarlett O'Hara was lying behind a negro cabin, in the midst of ruins, too sick and too weak to move, and no one in the world knew or cared. | Это она, Скарлетт О'Хара, лежит позади негритянской хижины в чужом разоренном поместье, и ни одна душа в целом свете не знает об этом, и никому нет до нее дела. |
| No one would care if they did know, for everyone had too many troubles of his own to worry about her. | А если бы и узнал кто, то всем было бы наплевать, потому что у каждого слишком много своих забот, чтобы печься еще и о ней. |
| And all this was happening to her, Scarlett O'Hara, who had never raised her hand even to pick up her discarded stockings from the floor or to tie the laces of her slippers-Scarlett, whose little headaches and tempers had been coddled and catered to all her life. | И все это происходит с ней, Скарлетт О'Хара, которая никогда не давала себе труда завязать тесемки на туфельках или подобрать с пола сброшенные с ног чулки, с той самой Скарлетт О'Хара, чьим капризам привыкли потакать все, с которой все нянчились, которую все старались ублажить. |
| As she lay prostrate, too weak to fight off memories and worries, they rushed at her like buzzards waiting for death. | Она лежала плашмя, не имея сил отогнать от себя ни воспоминания, ни заботы, обступившие ее со всех сторон, словно стая грифов, учуявших смерть. |
| No longer had she the strength to say: | Теперь у нее не было сил даже сказать себе: |
| "I'll think of Mother and Pa and Ashley and all this ruin later-Yes, later when I can stand it." | "Сейчас я не стану думать ни о маме, ни об отце, ни об Эшли, ни обо всем этом разорении... Я подумаю потом, когда смогу". |
| She could not stand it now, but she was thinking of them whether she willed it or not. | Думать об этом сейчас было выше се сил, но она не могла заставить себя не думать. |
| The thoughts circled and swooped above her, dived down and drove tearing claws and sharp beaks into her mind. | Мысли против воли кружились в мозгу как хищные птицы, когтили его, вонзали в него свои клювы. |
| For a timeless time, she lay still, her face in the dirt, the sun beating hotly upon her, remembering things and people who were dead, remembering a way of living that was gone forever-and looking upon the harsh vista of the dark future. | Казалось, протекла вечность, пока она недвижно лежала, уткнувшись лицом в землю, палимая беспощадным солнцем, вспоминая тех, кто ушел из жизни, и жизнь, которая ушла навсегда, и заглядывая в темную бездну будущего. |
| When she arose at last and saw again the black ruins of Twelve Oaks, her head was raised high and something that was youth and beauty and potential tenderness had gone out of her face forever. | Когда она наконец встала и еще раз окинула взглядом черные руины Двенадцати Дубов, голова ее была поднята высоко, но что-то неумолимо изменилось в лице - словно какая-то частица юности, красоты, нерастраченной нежности тоже ушла из него навсегда. |
| What was past was past. | Прошлого не вернуть. |
| Those who were dead were dead. | Мертвых не воскресить. |
