Но улыбка застыла у нее на губах, не успев расцвести: Скарлетт наткнулась на возмущенный взгляд миссис Тарлтон. Карие глаза дамы покраснели от слез; укорив Скарлетт взором, она вновь вперилась в Сьюлен, и этот ее гневный, яростный, упорный взгляд не сулил сестрице ничего хорошего. Рядом с миссис Тарлтон стоял ее муж, а позади – четыре дочери. В этой торжественной и строгой обстановке их рыжие волосы смотрелись непристойным нарушением приличий. В рыжих глазах светилась энергия диких зверенышей, жизнерадостных и опасных.
Ноги перестали топтаться, шляпы были сняты, руки сложены, прекратилось даже шуршание юбок: это Эшли шагнул вперед с зачитанным молитвенником Кэррин в руке. С минуту он стоял, опустив глаза; солнце окружило его голову золотым нимбом. Глубокая тишина накрыла собравшихся – столь глубокая, что шорох ветра в жесткой листве магнолии донесся до них совершенно явственно, а далекий, однообразный крик пересмешника показался невыносимо громким и печальным. Эшли начал читать молитвы; его звучный, выразительный голос произносил ясные, полные величия слова, и люди склоняли голову.
У Скарлетт перехватило горло. «О, как прекрасен этот голос! Если уж кто-то должен совершить это для папы, я рада, что это выпало Эшли. По-моему, он лучше любого священника. Хорошо, что папу хоронит близкий человек, а не кто-нибудь посторонний».
Подойдя к молитвам о душах в чистилище – а Кэррин отметила и эту часть для чтения, – Эшли вдруг захлопнул книгу. Только Кэррин и заметила, что он что-то пропустил, и недоуменно подняла глаза, когда он вместо этого принялся за «Отче наш». Эшли знал, что половина из присутствующих и слыхом не слыхала ни о каком таком чистилище, а те, кто слышал, сочтут себя лично оскорбленными, если он намекнет, хотя бы и в молитве, что такой прекрасный человек, как мистер О’Хара, не попадет прямиком в рай. Поэтому, из уважения к общественному мнению, он опустил все упоминания о чистилище. Люди сердечно откликнулись на «Отче наш», стали молиться вместе, но их голоса скоро смешались и умолкли – он начал «Аве, Мария». Они не знали этой молитвы, ни разу ее не слышали и теперь украдкой посматривали друг на друга, пока девушки О’Хара, Мелани и слуги из «Тары» повторяли хором:
– Молись за нас, ныне и в наш смертный час. Аминь.
И тут Эшли поднял голову и замер в нерешительности. Соседи смотрели на него выжидающе, меняя позу, становясь поудобнее в предвкушении длинной проповеди. Они ждали от него продолжения обряда: никому и в голову не приходило, что католическая служба уже окончена. Похороны здесь всегда бывали долгими. Церемонию проводили баптистские и методистские служители, они не устраивали молебнов, а импровизировали по обстоятельствам, и редкий случай, чтобы они прекращали действо, пока все присутствующие не зальются слезами, а женская родня покойного не начнет издавать горестные вскрики. Соседи будут в шоке, они обидятся и рассердятся, если этими краткими молитвами и ограничится служба по их горячо любимому другу, и Эшли понимал это лучше всех. Событие будет неделями дебатироваться за обеденными столами, и в конце концов все графство сойдется во мнении, что девицы О’Хара не выказали должного уважения своему отцу.
Поэтому, бросив быстрый извиняющийся взгляд на Кэррин, Эшли опять склонил голову и стал читать по памяти из епископальной заупокойной – он не раз читал ее над рабами, которых хоронили в «Двенадцати дубах».
– Я есть воскрешение и жизнь… и всякий, кто верует в Меня… тот жив во Мне… и нет смерти для него.
Текст вспоминался не сразу, Эшли говорил медленно, иногда проваливаясь в молчание, затягивая паузы в ожидании, пока следующая фраза всплывет в памяти. Такая размеренная, взвешенная манера чтения придавала каждому слову еще большую значимость и производила сильное впечатление на слушателей. Те, кто стояли до сих пор с сухими глазами, полезли за платками. Убежденные баптисты и методисты, они сочли это продолжением католического ритуала и тут же переменили свое изначальное мнение, что у католиков службы холодные и насквозь папистские. Сьюлен и Скарлетт были равно невежественны в подобных вещах, слова казались им утешительными и очень красивыми. Только Мелани и Кэррин осознавали, что истого католика, ирландца провожают на вечный покой по обряду англичан. Но Кэррин была совершенно подавлена горем и обидой на вероломство Эшли, у нее не было сил вмешаться.
Закончив, Эшли обвел толпу печальным взглядом ясных серых глаз. Он увидел Уилла, их взгляды скрестились, и Эшли произнес:
– Есть среди вас желающие сказать прощальное слово?
Миссис Тарлтон нервически дернулась, но, прежде чем она успела что-то предпринять, Уилл тяжело шагнул вперед, встал у изголовья гроба и заговорил.
– Друзья, – начал он своим ровным, глуховатым голосом, – вы, наверное, считаете, я не по чину беру, лезу вперед, хотя и знал-то мистера О’Хара всего с годок, а вы все знакомы с ним лет по двадцать, если не больше. Но вот вам мое оправдание. Проживи он хоть месяцем дольше, я бы получил право назвать его отцом.
