Железная дорога, некогда принадлежавшая штату, который по праву ею гордился, превратилась для него в тягостную обузу, обернувшуюся почти миллионным долгом. Это была уже не железная дорога, а громадная бездонная кормушка, в которой валялись и из которой пили свиньи. Многие из ее чиновников были назначены по политическим причинам независимо от того, разбирались они в управлении железными дорогами или нет. Этих назначенцев было в три раза больше, чем нужно; республиканцы бесплатно ездили по пропускам, наряду с толпами негров, колесившими по всему штату, многократно голосуя на одних и тех же выборах.
Работающая из рук вон плохо железная дорога приводила в бешенство налогоплательщиков, так как на доходы с нее намечалось открыть бесплатные школы. Доходов, разумеется, не было – росли одни лишь убытки. Не открывались и бесплатные школы. Немногие семьи могли позволить себе отдавать детей в частные школы, и вскоре выросло невежественное поколение, пустившее глубокие корни.
Наибольшее возмущение южан, однако, вызывало не воровство, неумелое руководство и разбазаривание денег, а то, в каком превратном свете выставлял их губернатор перед Севером. Когда жители Джорджии стали шумно протестовать против коррупции, губернатор поспешно отбыл на Север, и, выступая в конгрессе, заявил о неслыханных злодеяниях, творимых белыми против цветного населения, о том, что зреет новый бунт и что в штате необходимо ввести жесткое военное правление. В Джорджии никто не хотел неприятностей с неграми, всеми силами старались их избежать. Никому не нужна была новая война, никто не хотел и не требовал власти, поддерживаемой штыками. Вся Джорджия жаждала одного – чтобы ее оставили в покое и она могла бы встать на ноги. Но инициатива губернатора, окрещенная «поклепом», явила Северу мятежный штат, который нуждается в сильной руке, и эта рука не замедлила появиться.
Наступала золотая пора для кучки проходимцев, которые держали Джорджию за горло. При них воровство достигло невиданных размеров, и уже все вокруг открыто, с горечью и холодным цинизмом говорили о продажности высших эшелонов власти. Протесты и попытки сопротивления ни к чему не привели, ибо правительство Джорджии поддерживала армия Соединенных Штатов.
Атланта проклинала Баллока с его иудами и республиканцами, но она также проклинала и всякого, кто связался с ними. А Ретт был с ними связан. Он участвовал во всех их темных делах, в чем никто не сомневался. Но с некоторых пор он повернул против течения, с которым совсем недавно двигался легко и свободно, и вот, прилагая неимоверные усилия, развернулся на сто восемьдесят градусов.
Свою кампанию Ретт Батлер начал медленно, осторожно, не возбуждая подозрения Атланты, памятуя о библейском изречении, что барсу не дано переменить пятна свои. Он старательно избегал сомнительных друзей, и его больше не встречали среди офицеров янки, иуд и республиканцев. Он посещал собрания демократов и первый голосовал за их программу. Он бросил картежные игры, где ставки были весьма велики, и оставался относительно трезвым. Если он и направлялся в заведение Красотки Уотлинг, то возвращался от нее поздно ночью и тайком, как это делали большинство уважаемых горожан, и уже не оставлял днем свою лошадь у ее двери на виду у всех.
Прихожане епископальной церкви едва не попадали со скамей, когда он появился в конце службы, ступая на цыпочках и ведя Уэйда за руку. Прихожан не меньше удивило и появление маленького мальчика, исповедовавшего, как все полагали, католическую веру. По крайней мере, эту веру исповедовала Скарлетт. Точнее говоря, должна была исповедовать. Но она не была в церкви несколько лет, религия давно выветрилась из ее головы вместе с другими правилами хорошего тона, преподанными Эллен. У горожан сложилось мнение, что Скарлетт пренебрегает религиозным воспитанием сына, и Ретт возвысился в их глазах, когда решил исправить этот недостаток, хотя привел мальчика не в католическую церковь, а в епископальную.
Ретт умел казаться необыкновенно серьезным и обаятельным, когда не давал воли языку и сдерживал лукавый блеск глаз. Годы прошли с тех пор, когда он в последний раз нацеплял на себя личину серьезного и обаятельного человека; вот и теперь подоспело время, когда нужно было менять пестрый жилет на более скромный. С теми, кто считал себя обязанным ему жизнью, нетрудно было оказаться на дружеской ноге. Эти люди давно выразили бы Ретту признательность, не поведи он себя так, словно их чувства и в грош не ставит. И вот теперь наступил час, когда Хью Элсинг, Рене, братья Симонсы, Энди Боннел и другие обнаружили в его лице милого, неуверенного в себе человека, который смущал их словами благодарности.
– Об этом не стоит и говорить, – возражал он. – На моем месте вы бы поступили точно так же.
