Вскоре у Ретта появился свой письменный стол в банке. Чем он занимался за этим столом, озадаченные служащие не знали, но владельцу слишком большого пакета акций никто не смеет выразить протест по поводу нежелательности его присутствия. Со временем клерки забыли о своем негативном к нему отношении, так как этот человек был воспитан, вел себя тихо и неплохо разбирался в банковском деле вообще и вкладах в частности. Во всяком случае, он весь день, не разгибая спины, сидел за столом, желая быть на равных условиях с респектабельными согражданами, которые работали в поте лица своего.
Миссис Мерривезер, желая расширить свою пекарню, попыталась получить в банке кредит на две тысячи долларов под залог дома. В займе ей было отказано на том основании, что дом ее уже перезаложен. Тучная пожилая дама, кипя от возмущения, собиралась покинуть банк, когда ее остановил Ретт и, узнав о ее затруднении, участливо произнес:
– Произошла какая-то ошибка, миссис Мерривезер. Какая-то досадная ошибка. Кому-кому, а уж вам не следует беспокоиться об обеспечении. Знаете что, я одолжу вам деньги под честное слово! Любой даме, которая собственными руками создала преуспевающее предприятие, можно доверять. Банк стремится ссужать деньги таким людям, как вы. Пожалуйста, присядьте здесь, на моем стуле, я пока займусь вашим делом.
Вернувшись через несколько минут, Батлер, мягко улыбаясь, сказал, что, как он и полагал, произошло недоразумение. Две тысячи долларов ждут ее, и она может их получить, когда пожелает. Что касается ипотеки, то не будет ли она так любезна поставить на документе свою подпись?
Миссис Мерривезер, раздосадованная и оскорбленная тем, что была вынуждена прибегнуть к услугам человека, которого терпеть не может, сквозь зубы поблагодарила Батлера.
Но Ретт сделал вид, что не заметил ее чувств, и, провожая мисс Мерривезер к выходу, спросил:
– Миссис Мерривезер, я всегда с уважением относился к вашему богатому жизненному опыту. Не могли бы вы ответить на один вопрос?
Перья на ее шляпе слегка качнулись, когда женщина кивнула.
– Как вы поступали, когда ваша Мейбл в детстве сосала большой палец?
– Что?!
– Моя Бонни сосет палец. Я никак не могу отучить ее от этой привычки.
– Отучить надо обязательно, – безапелляционно заявила миссис Мерривезер. – Иначе у нее будет некрасивый рот.
– Я понимаю, понимаю. Сейчас у нее очень красивый ротик. Не знаю, что и делать.
– Но Скарлетт должна это знать, – отрывисто ответила миссис Мерривезер. – У нее же есть старшие дети.
Ретт уставился на свои ботинки и вздохнул.
– Я попробовал мазать ее ноготки мылом, – сказал он, оставляя без внимания колкости в адрес жены.
– Мылом! Ну что вы! От него мало толку. Я мазала пальцы Мейбл хинином и скажу вам, капитан Батлер, она очень быстро отвыкла от этой привычки.
– Хинин! Вот о нем-то я и не подумал! Даже не знаю, как вас благодарить, миссис Мерривезер. У меня прямо гора свалилась с плеч.
Ретт мило и так благодарно улыбнулся, что миссис Мерривезер застыла в нерешительности. И, попрощавшись с ним, она уходила уже с улыбкой на лице. Ей не хотелось признаваться миссис Элсинг в своем заблуждении, но миссис Мерривезер всегда была честна и потому сказала, что в мужчине, который любит ребенка, конечно же есть что-то хорошее. Какая жалость, что Скарлетт слишком мало внимания уделяет такой красивой девочке, как Бонни! Как это трогательно, когда муж пытается в одиночку воспитать ребенка! Ретт прекрасно знал, каким наигранным пафосом будет отдавать устроенный им спектакль, но ему не было никакого дела до того, что тем самым он очерняет репутацию жены.
Как только девочка стала ходить, он стал часто брать ее с собой, отправляясь куда-нибудь в экипаже, или сажал впереди себя на лошадь. Возвращаясь под вечер из банка, он брал Бонни за руку и гулял с ней по Персиковой улице, приноравливаясь к ее коротким шажкам и терпеливо отвечая на бесконечные вопросы. Местные жители всегда выходили на передний двор и на крыльцо во время заката, и редко кто не заговаривал с красивой, доброй девочкой с копной черных кудрей и сверкающими голубыми глазами. Ретт никогда не вступал в их разговоры, стоял поодаль, гордый тем, что все любуются его дочерью.
У Атланты была хорошая память; город отличался подозрительностью и неохотно приветствовал изменения. Время выдалось тяжелое, и осуждали всех тех, кто хоть как-то был связан с Баллоком и его прихлебателями. Но Бонни, в которой чудесным образом сочетались очарование Скарлетт и лучшие качества Ретта, помогла отцу пробить брешь в стене холодного отчуждения горожан.
