– Кто погасил огонь? Кто оставил ее одну в темноте? Присси, я шкуру с тебя спущу!
– Боже праведный, мистер Ретт! Это не я! Это Лу!
– Господи Иисусе! Мистер Ретт! Я…
– Молчать! Вы знаете мои распоряжения, да. Черт, я… Убирайся вон, чтоб я тебя больше не видел. Скарлетт, расплатись с ней и убедись, чтобы она убралась отсюда до того, как я спущусь вниз. А теперь все… уходите. Все!
Негритянки в панике разбежались, а следом за ними ушла и Лу, вытирая слезы передником. Но Скарлетт осталась. Ей было тяжело видеть, как ее ребенок мгновенно утих на руках мужа, тогда как у нее девочка истошно кричала. Ей было тяжело видеть, как крохотные ручонки обвили его шею, и слышать, как дочка срывающимся голосом рассказывает, что напугало ее, а она, родная мать, сколько ни старалась, ничего путного не смогла от нее добиться.
– Значит, оно сидело на твоей грудке, – тихо переспросил Ретт. – И оно было большое?
– О да, ужасно большое. И с когтями!
– Ох, да еще с когтями тоже. Ну ничего, ничего. Я буду сторожить тебя всю ночь и, если чудище опять появится, застрелю. – Голос Ретта звучал так тепло и умиротворяюще, что Бонни понемногу успокоилась. Рыдания стихли, и вскоре она уже спокойно рассказывала о посетившем ее монстре на языке, который был понятен одному только отцу.
Не в силах сдержать раздражение от того, что Ретт совершенно серьезно говорит о потусторонних вещах с малюткой, Скарлетт заметила:
– Ретт, не впадай в детство!
Он жестом велел ей замолчать, а когда Бонни заснула, положил ее в кроватку и накрыл простыней.
– Я удушу эту черномазую, – прошипел он. – Но ты тоже виновата. Почему не поднялась наверх и не проверила, горит ли свет?
– Не сходи с ума, Ретт, – также шепотом ответила Скарлетт. – Ты сам довел ее до этого. Все дети боятся темноты, но потом у них это проходит. Уэйд тоже боялся, но я не потакала его капризам. Пусть она покричит одну-две ночи.
– Пусть она покричит? – Скарлетт показалось, что сейчас он ее ударит. – Ты либо полная дура, либо самая жестокая из женщин, которых я когда-либо видел.
– Я не хочу, чтобы она выросла нервной и трусливой.
– Трусливой? Черт возьми! В ней нет ни капли трусости! Да у тебя напрочь отсутствует воображение, и тебе не дано понять страдания тех, кто им обладает, и особенно ребенок. Если нечто с когтями и рогами появляется и садится тебе на грудь, ты пошлешь его к черту, верно? И с большим удовольствием! Но позвольте напомнить вам, мадам, что я был свидетелем того, как вы, проснувшись, орали, словно ошпаренная кошка, из-за какого-то там тумана, в котором бежали во сне. К тому же это случилось не так уж давно!
Скарлетт растерялась, потому что не любила вспоминать тот дурной сон. Кроме того, смутившись, она припомнила, как Ретт, словно маленькую Бонни, утешал ее. Ей не оставалось ничего другого, как броситься в атаку с другого края:
– Ты просто ублажаешь ее и…
– И буду ублажать впредь. Со временем она забудет своего монстра.
– В таком случае, – не преминула заметить Скарлетт, – если ты собрался играть роль няньки, может быть, соблаговолишь приходить домой не среди ночи и трезвым?
– Домой я буду приходить пораньше, но пить стану столько, сколько захочу и когда захочу.
После этого разговора Ретт стал приезжать домой задолго до того времени, когда полагалось укладывать спать Бонни. Он садился рядом с дочерью, брал ее за руку и ждал, пока сон не сморит малышку. Только потом осторожно высвобождал руку и на цыпочках спускался вниз, оставляя на столе ярко горящую лампу, и не закрывал дверь, на случай если девочка проснется от испуга. Ретт поклялся, что больше никогда не допустит, чтобы она испытывала страх перед темнотой. Отныне все домочадцы старательно следили за тем, чтобы в его комнате горел свет; и Скарлетт, и Мамми, и Присси, и Порк время от времени, затаив дыхание, поднимались по лестнице проверить, не погасла ли лампа.
Ретт также бросил пить, но отнюдь не благодаря увещеваниям Скарлетт. Последние месяцы он сильно пил, хотя всегда умел контролировать себя, и однажды, набравшись виски, взял дочку на руки и спросил:
– Ты поцелуешь своего папочку?
Бонни наморщила вздернутый носик, попыталась было слезть с плеча отца и выпалила:
– Нет, противно.
– Что противно?
– Запах противный. Дядя Эшли не пахнет так противно.
– Будь я проклят! – печально заметил Ретт, опуская девочку на пол. – Вот уж никак не ожидал увидеть в тебе поборника трезвого образа жизни!
Однако с этого дня он позволял себе только бокал вина после ужина. Бонни, которой всегда разрешалось допить последние капли, вкус вина вовсе не считала противным. С отказом от обильных возлияний у Ретта постепенно исчезла одутловатость щек, и круги под глазами выделялись уже не так резко. Поскольку Бонни нравилось ездить верхом, сидя на седле впереди отца, Ретт много времени проводил на открытом воздухе, и его смуглое лицо потемнело еще больше. Теперь он производил впечатление совершенно здорового человека, часто смеялся и вновь был похож на того молодого и лихого искателя приключений, который в первые годы войны взволновал всю Атланту.
