Скарлетт помнила, какими они были до войны, – опасные мужчины с бархатной речью; она видела их в последние дни отчаянных сражений – это были отважные, закаленные бойцы. Но в лицах двоих мужчин, вот только что глядевших в глаза друг другу над язычком свечи, было нечто совсем иное, оно вливало бодрость в сердце, но и страшило… Ярость, для которой нет слов, решимость, для которой нет преград.
Впервые она ощутила родство со своим народом, ощутила себя его частицей, разделяя его страхи, его горечь и решимость. Нет, это им так не сойдет! Отдать им Юг без борьбы? Отдать эту прекрасную, любимую, родную землю на поругание янки, которые ненавидят южан и готовы с ухмылкой втоптать их в грязь, подчинить невежественным неграм, пьяным от виски и воли?
При мысли о внезапном появлении и скором отъезде Тони она и в нем почувствовала родню, потому что помнила старую историю, как ее отец покидал Ирландию, покидал в спешке, ночью, после убийства, которое ни он сам, ни его родные убийством не считали. В ней текла кровь Джералда, неистовая, мятежная кровь. Она вспомнила свою жаркую радость, когда стреляла в мародера янки. Мятеж и буйство бродили в крови у всех южан, рискованно близко к поверхности, прикрытые учтивой наружностью. У всех у них, у всех мужчин, кого она знала, даже у дремотно-мечтательного Эшли, даже у суетливого старого Фрэнка, – у всех одно нутро, все готовы убить, если позовет нужда. Даже Ретт, бессовестный мошенник, каких поискать, и тот убил негра за «непочтительность к даме».
Покашливая и отряхиваясь от капель дождя, вошел Фрэнк. Скарлетт вскочила ему навстречу:
– О, Фрэнк, и долго это будет продолжаться?
– Пока у янки так сильна ненависть к нам.
– Разве ничего нельзя поделать?
Фрэнк устало провел рукой по мокрой бороде:
– Мы кое-что делаем.
– Что?
– К чему разговоры, раз мы ничего еще не добились? На это нужны годы… А может быть… Возможно, Юг таким и останется навсегда.
– О нет!
– Иди спать, моя сладкая. Ты, наверное, озябла. Дрожишь вся.
– Когда же настанет всему этому конец?!
– Когда мы все опять будем участвовать в выборах. Когда каждый, кто сражался за Юг, сможет отдать голос за южанина и демократа.
– Голос? – закричала она, отчаявшись. – Да при чем здесь все эти ваши избирательные штучки, если негры все мозги порастеряли, а янки подстрекают их против нас!
Фрэнк пустился объяснять в своей обычной обстоятельной манере, но идея, что какие-то бюллетени способны разрешить их трудности, показалась Скарлетт чересчур заумной, и она не стала следить за ходом мысли. Она думала о том, что Джонас Уилкерсон уже никогда больше не будет представлять угрозы для «Тары». И еще она думала о Тони.
– Вот несчастные Фонтейны! – воскликнула она. – Один Алекс остался, в «Мимозе» дел невпроворот. И почему у Тони не хватило здравого смысла сде… сделать это ночью, чтобы никто ничего не узнал? Весна, пахота – здесь от него больше толку было бы, чем в Техасе.
Фрэнк обнял ее одной рукой. Обычно он касался ее осторожно и робко, словно предвидя, что сейчас его руку стряхнут нетерпеливо. Но сегодня глаза его смотрели куда-то вдаль, и рука крепко легла ей на талию.
– Сейчас есть вещи и поважнее пахоты, радость моя. Надо приструнить негров и дать хороший урок прихвостням. Пока среди нас есть такие отличные ребята, как Тони, думаю, нет особой нужды тревожиться за наш Юг. Пойдем-ка спать.
– Но, Фрэнк…
– Пойми, если мы соберемся вместе и будем стоять сплоченно, не уступая янки ни дюйма, мы выиграем. Настанет такой день. И не забивай подобными вещами свою хорошенькую головку, пусть об этом беспокоятся мужчины. Может быть, и не в наши дни, но такой час придет непременно. Им надоест давить на нас, когда поймут, что нас не удается даже согнуть или разбить ряды. И вот тогда мы получим достойный мир – и самим пожить, и детей своих вырастить.
Скарлетт подумала об Уэйде и своей тайне, хранимой в молчании уже некоторое время. Нет, не хочет она, чтобы дети росли в этой мешанине злобы и неопределенности, горечи и жестокости, что затаились прямо под поверхностью; пусть обойдет их стороной нищета, непосильный труд и беззащитность. Никогда бы не пожелала она своим детям узнать, каково это все на вкус. Она хочет жить в упорядоченном, спокойном мире, хочет без страха смотреть вперед и знать, что дети будут расти в тепле и уюте, хорошо одетые и вкусно, досыта накормленные.
Фрэнк полагает, что этого можно достичь голосованием. Выборы, голосование – да какое все это имеет значение! У приличных людей на Юге никогда больше не будет голоса. На свете существует только одна вещь, которая может послужить бастионом при любых превратностях судьбы, и это – деньги. Мозг лихорадочно работал: они должны иметь деньги, много денег, чтобы уберечься от напастей.
И неожиданно, без предисловий, она открылась ему: у них будет ребенок.
