– Я его пристрелил. Прибежала мама, о Салли есть кому позаботиться, а я – на лошадь и в Джонсборо, за Уилкерсоном. Винить следует только его. Этот наш черный дурень треклятый никогда бы сам не додумался, все благодаря ему. А проезжая через «Тару», я встретил Эшли, и он, конечно, поехал со мной. Говорит, дай я с ним разделаюсь, за «Тару». А я говорю – нет, это мое дело, потому что Салли была женой моего родного брата покойного. Всю дорогу со мной спорил. Приезжаем в город, и представляешь себе, Скарлетт, у меня даже пистолета с собой нет. Я его в конюшне оставил. Так взбесился, что забыл…
Он прервался, чтобы прожевать черствую лепешку, а Скарлетт покрылась мурашками. Про убийственный раж Фонтейнов в истории графства была исписана не одна страница, задолго до того, как открылась эта новая глава.
– Поэтому к нему пришлось применить нож. Этого типа я нашел в баре. Эшли оттеснил остальных, а я зажал его в угол и объяснил, что к чему, прежде чем пырнуть. Все кончилось раньше, чем я сам это понял, – задумчиво произнес Тони. – Первое, что я сообразил, когда очухался, – это что Эшли сажает меня на лошадь и велит ехать к вам, ребята. Эшли хороший мужик в случае чего. Он головы не теряет.
Вошел Фрэнк, перекинув через руку свое пальто, и молча протянул его Тони. Это было его единственное теплое пальто, но Скарлетт не протестовала. Похоже, она была где-то далеко, в стороне от этого дела – чисто мужского дела, в котором ничего не понимала.
– Но как же, Тони, ты ведь нужен дома. Я уверена, если б ты вернулся и все объяснил…
– Фрэнк, вы женаты на дурочке, – усмехнулся Тони, забираясь в пальто. – Она думает, янки наградят человека, который не дает черномазым подступиться к своим женщинам. И наградят – трибуналом и веревкой. Дай я тебя поцелую, Скарлетт. Фрэнк возражать не станет, а я, может быть, никогда больше тебя не увижу. До Техаса далеко. Написать я не решусь, так что дайте знать моим – отбыл в целости и сохранности.
Она подставила ему щеку, и мужчины вышли под проливной дождь. Постояли минутку на заднем крыльце, поговорили о чем-то, и вдруг зачавкали по лужам копыта: Тони исчез. Скарлетт чуть приоткрыла дверь и увидела Фрэнка – он вел в каретный сарай измученную, спотыкающуюся лошадь. У Скарлетт дрожали колени; она закрыла дверь и села.
Вот теперь она поняла, что значит Реконструкция, поняла так ясно, словно вокруг дома уселись на корточках голые дикари в набедренных повязках. И разом обрушилось на нее множество вещей, о которых еще совсем недавно она почти не задумывалась: беседы, которые слышала, но не слушала; мужские разговоры, резко обрывавшиеся на полуслове, когда она входила; мелкие инциденты, в которых она не усматривала ничего особенного; тщетные предостережения Фрэнка, просившего ее не выезжать на лесопилку с одним только слабосильным дядей Питером в качестве защитника. Сейчас все это сошлось вместе, кусочки мозаики точно дополнили друг друга, и картина получилась устрашающая.
На первый план выдвинулись негры, за ними стояли штыки янки. Ее могут убить, могут изнасиловать, и, вполне вероятно, никому ничего за это не будет. А вот любой, кто отплатит за нее, будет повешен, причем безо всякого разбирательства, без судьи и присяжных. Офицеры янки, которым плевать на закон, а тем более на обстоятельства дела, живо проведут трибунал и накинут южанину веревку на шею.
«Что же нам делать? – думала она, до боли сжимая руки и умирая от страха. – Что нам делать с этими бесами? Они ведь могут повесить такого достойного мальчика, как Тони, только за то, что он убил пьяного бугая и подлого прихвостня янки, защищая честь женщин своей семьи?»
«Этого нельзя им спускать!» – кричал Тони, и он был прав. Такое невозможно стерпеть. А что им остается, кроме как терпеть и молча все сносить? Они ведь бессильны что-то предпринять. Ее бросило в дрожь, и впервые в жизни она посмотрела на происходящее сторонним взглядом, понимая, что она, Скарлетт О’Хара, напуганная и беспомощная, ничего особенного собой не представляет. В таком же положении тысячи женщин по всему Югу – подобно ей, они напуганы и беспомощны. И тысячи мужчин, сдавшихся при Аппоматоксе, снова берутся за оружие, готовые рисковать головой, чтобы по малейшему знаку оградить этих женщин.
Что-то такое было в лице у Тони, зеркально повторившееся в облике Фрэнка; это выражение она замечала и у других мужчин в Атланте – замечала, но не утруждалась разгадыванием. А оно значительно отличалось от той усталой беспомощности, что была написана на лицах людей, разбредавшихся по домам после капитуляции. Тем хотелось только одного – добраться до родного порога, и больше их ничего не занимало. Теперь их вновь что-то волнует, оцепеневшие нервы ожили, и былой дух начал поднимать голову. Что-то их очень волнует, наполняя холодной, беспощадной злостью. Как и Тони, они прониклись мыслью: «Этого нельзя так спускать!»
