В течение нескольких недель после исчезновения Тони в дом тети Питти постоянно наведывались с обысками солдатские наряды янки. Они вторгались в дом без предупреждения, в любой час дня и ночи. Они крутились по всем помещениям, задавая вопросы, открывая шкафы и чуланы, протыкая бельевые корзины, заглядывая под кровати. Военным властям стало известно, что Тони присоветовали ехать к дому мисс Питти, и они были уверены, что он до сих пор где-то тут прячется, в самом доме или по соседству.
В результате Питти хронически пребывала на грани обморока, или, как называл это Питер, «в состоянии», всякую минуту ожидая, что к ней в спальню явится офицер со взводом солдат. Ни Фрэнк, ни Скарлетт при ней не упоминали о быстротечном визите Тони, поэтому старой даме нечего было открыть солдатам, если бы даже и захотелось. Она была абсолютно честна, когда, хлопая ресничками и всплескивая ручками, сообщала им, что видела Тони всего раз в жизни, и было это на Рождество 1862 года.
– И к тому же, – лепетала она, стараясь быть полезной, – он был тогда совершенно пьян.
Скарлетт, больная и жалкая, как бывает в начале беременности, разрывалась между страстной ненавистью к синим мундирам, вторгавшимся в ее личную жизнь, на ее территорию, зачастую прихватывая с собой какие-нибудь безделушки, – и столь же сильной боязнью, что Тони может принести им всем погибель. В тюрьмах полно людей, арестованных по гораздо менее серьезным поводам. А если правда будет доказана хоть на йоту, они все пойдут в тюрьму – не только они с Фрэнком, но и ничего не ведающая тетя Питти.
Какое-то время Вашингтон бурлил от требований конфисковать «собственность мятежников» в уплату военного долга Соединенным Штатам. Поднявшийся по этому поводу ажиотаж обострял душевные муки Скарлетт. А тут еще по Атланте пополз какой-то дикий слух о конфискации имущества у тех, кто нарушил закон военного положения, и Скарлетт тряслась, как бы им с Фрэнком не потерять вместе со свободой также и дом, и лавку, и лесопилку. Даже если военные и не заберут их имущество, оно все равно, считай, будет потеряно, если их посадят в тюрьму: кто же будет следить за домом и вести дела в их отсутствие?
Она возненавидела Тони – зачем навлек на них беду. Как он мог? Разве так поступают с друзьями? А Эшли? Как он мог послать Тони к ним? Никогда больше не станет она оказывать кому-то поддержку, если после этого янки накидываются на тебя осиным роем! Нет уж, ее дверь отныне закрыта для всех, кто просит о помощи. Кроме Эшли, разумеется. Еще несколько недель после молниеносного визита Тони она не могла спокойно спать, то и дело пробуждаясь от любого звука снаружи, с улицы: а вдруг это Эшли? Может быть, он спасается бегством, хочет скрыться в Техасе – и все из-за того, что помогал Тони. Она ничего о нем не знала, потому что не решалась написать в «Тару» о полуночном явлении Фонтейна. Янки могли перехватить письмо, а это грозило бедой еще и плантации. Но проходили недели, никаких дурных известий не поступало, и они поняли, что Эшли каким-то образом вышел сухим из воды. Наконец и янки перестали донимать их.
Это, конечно, было облегчение, однако оно не освободило ее от кошмара, начавшегося, когда Тони постучал к ним в дверь. Этот кошмар был еще хуже, чем дрожь в коленках от воя снарядов во время осады, тяжелее, чем ужас перед солдатами Шермана в последние дни войны. Той ненастной, грозовой ночью Тони словно снял спасительные шоры с ее глаз, заставил посмотреть в лицо правде и понять, насколько зыбка и ненадежна основа ее жизни.
Холодной весной 1866 года Скарлетт огляделась вокруг и осознала, что ей противостоит – ей и всему Югу. Она могла строить проекты и планы, она могла работать, как и последнему рабу не снилось, она любую трудность могла преодолеть, справиться с любой проблемой, хотя в прошлой жизни ее к этому не готовили совершенно. Но при всех ее трудах, жертвах, изобретательности то малое, что было приобретено столь высокой ценой, у нее могут украсть в любой момент. А случись такое – у нее нет никаких законных прав и не у кого искать справедливости, кроме как в тех же пресловутых военных судах, о которых с такой горечью говорил Тони, эти тупоголовые военные присвоили себе всю полноту власти, они решают, кого казнить, а кого помиловать. Теперь все права у негров, вот их и будет защищать любой суд. Янки посматривают сверху вниз на распростертый перед ними Юг, они все делают, чтобы сохранить такое положение. Весь Юг словно перевернула громадная злонамеренная рука: те, кто прежде стоял у руля, оказались беспомощными и беззащитными – им сейчас хуже, чем когда-либо жилось их собственным рабам.
