– Я бы принес эту треклятую присягу сразу после капитуляции, если б они вели себя достойно. Меня можно присоединить к Союзу штатов, не возражаю, но реконструировать меня в него – нет уж, увольте!
И все это время – напряженные дни, тревожные ночи – Скарлетт терзалась страхом. Негры, для которых не существовало закона, солдаты янки, угроза конфискации – только это и было в мыслях, даже снилось во сне, и она сжималась от ужаса, что дальше будет еще хуже. И ничего странного, что, подавленная собственной беспомощностью, сознавая, что в таком же точно положении находятся все ее друзья, да и весь Юг, она часто вспоминала, что говорил Тони Фонтейн:
– Ей-богу, Скарлетт, такого нельзя им спускать! Не бывать тому!
Вопреки военной разрухе, пожарам и прелестям Реконструкции, Атланта опять переживала бум. Во многих отношениях она напоминала кипучий молодой город первых дней Конфедерации. Вот только солдаты, толпившиеся на улицах, носили не ту форму, деньги были не в тех руках и негры проводили время в праздности, меж тем как их бывшие владельцы боролись, чтобы выжить на грани голодной смерти. В душах затаилось горе и страх, но город быстро поднимался из руин, на улицах – суета и спешка, всюду занятые, деловитые люди, и это производило сильное впечатление. Видимо, Атланте на роду написано быть всегда в спешке, при любых обстоятельствах. Вот Саванна, Чарлстон, Огаста, Ричмонд, Новый Орлеан никогда никакой спешки не допускали. Спешка – это дурной тон и влияние янки. Но Атланта в тот период, как никогда раньше и никогда впредь, прямо-таки блистала дурным тоном, пусть даже перенятым у янки. В город отовсюду хлынули «новые люди», улицы с утра до поздней ночи полны были шумной толчеи. Сверкающие экипажи офицерских жен и нуворишей саквояжников разбрызгивали грязь на ветхие колымаги старожилов, меж степенных старых жилищ надменно возвышались, кичась своей роскошью, особняки богатых чужаков.
Война бесповоротно утвердила первостепенную важность Атланты в делах Юга, и когда-то темный, скученный городишко стал известен теперь повсюду своей широтой и привольем. Железные дороги, за которые Шерман сражался целое лето и положил кучу народа, опять возрождали город, которому когда-то дали жизнь. Атланта снова стала средоточием деловой активности обширного региона, как это и было до разрухи, и сейчас ощущала мощный наплыв новых жителей, как желанных, так и нежелательных.
Оккупанты саквояжники, сделавшие Атланту своей штаб-квартирой, сталкивались на улицах с представителями старейших фамилий Юга, коим было здесь все в новинку и крайне не по себе. В Атланту переселялись семьи с выжженных после марша Шермана земель: негры ушли от них, а без рабов не вспашешь поля, не вырастишь хлопок – основной источник достатка и средств существования. Каждый день являлись новые поселенцы из Теннесси и обеих Каролин, где тяжкая рука Реконструкции давила еще крепче, чем в Джорджии. В союзной армии было много наемников – ирландцев и немцев; когда их рассчитали, они тоже осели в Атланте. Томимые любопытством узнать, каким стал Юг после четырехлетней войны, жены и члены семей гарнизонных янки тоже увеличивали население. В надежде сколотить состояние, вертелись авантюристы всех мастей, и сотнями продолжали прибывать сельские негры.
Город ревел, орал и шумел, открытый для всех, как поселение первых пионеров, продвигавшихся когда-то на Запад, и не делая ни малейших усилий, чтобы прикрыть свои грехи и пороки. Салуны процветали, они были открыты ночь напролет, по два, а то и по три на квартал, и с наступлением темноты на улицах было полно пьяных – белых и черных, шатающихся от стены к краю дороги и обратно. Хулиганы, карманники, проститутки шныряли по неосвещенным аллеям и тенистым улицам. В игорных домах дело шло полным ходом, и редкая ночь обходилась без стрельбы или поножовщины. Респектабельные горожане были скандализованы, узнав, что в Атланте имеется обширный и пользующийся успехом район красных фонарей – что он даже расширился и стал еще оживленнее, чем в военное время. Всю ночь за сдвинутыми шторами бренчали на пианино, орали разухабистые песни и громко, заливисто смеялись; порой в это буйство звуков врывался чей-то взвизг или случайный выстрел. Обитательницы этих домов были наглее, чем проститутки военных дней, бесстыдно свешивались из своих окон и зазывали прохожих. Хозяек именовали «мадам», и по воскресеньям их элегантные закрытые кареты катили по главным улицам, набитые девчонками в лучших нарядах, – надо же и им дать подышать свежим воздухом из-под приспущенных шелковых шторок.
