Самой заметной фигурой среди мадам была Красотка Уотлинг. Она открыла свое собственное заведение – большое трехэтажное здание, рядом с которым другие дома этого района смотрелись как жалкие кроличьи садки. Внизу она устроила бар – длинное помещение с картинами по стенам и негритянским оркестром, игравшим всю ночь. Наверху, по слухам, комнаты были обставлены мебелью с прекрасной плюшевой обивкой, на окнах висели гардины тяжелого шелка, и всюду – заграничные зеркала в позолоченных рамах. Дюжина юных леди – принадлежность дома – были миловидны, хоть и ярко нарумянены, и держались спокойнее, чем девицы в других домах. Во всяком случае, у полиции редко бывали из-за них претензии к Красотке.
Этот дом – такая штука, о которой матроны могли только секретничать шепотом, а священники в проповедях на подобные темы говорили о нем предостерегающе, пользуясь иносказательными выражениями, как о сточной яме зла и порока, но голос при этом понижали до сокрушенного шипения. Всякий знал, что женщине типа Красотки никак не хватило бы денег на такое шикарное заведение. Значит, кто-то за ней стоит, и не просто кто-то, а богач из первейших. А Ретт Батлер свою честь ни во что не ставил и никогда не скрывал своих с ней отношений, так что ясней ясного: он это, он и никто другой, вот кто за ней стоит! Сама же Красотка являла собой картину преуспеяния, разъезжая по улицам в закрытой карете, запряженной парой великолепных жеребцов, и с нахальным негром на козлах. В такие моменты вся ребятня с улицы удирала из-под материнского глаза и мчалась за каретой, пытаясь высмотреть Красотку, а потом шепталась возбужденно:
– Она это, она!
– Точно она, старая Красотка!
– Я волосы ее красные разглядел!
Раздвигая плечами старые дома, покалеченные войной и кое-как залатанные тесом и почерневшим от копоти кирпичом, поднимались в Атланте прекрасные здания с широкими лужайками, островерхими крышами, мансардами и витражами. Их строили для себя саквояжники и те, кто сумел нажиться на войне. Вечерами в этих домах-новостройках ярко сверкали окна, освещенные газовыми рожками, и далеко слышна была музыка и ритмичный топот танцующих ног. По верандам прогуливались дамы в шуршащих шелках, сопровождаемые кавалерами в вечерних костюмах. Шампанское хлопало пробками и пенной струей лилось на кружевные скатерти столов, накрытых для обеда из семи перемен. Ветчина в вине, тушеная утка, паштет из гусиной печенки, редкие фрукты в любое время года – и все в изобилии.
А за обшарпанными дверями старых домов поселились нищета и голод – переносить их было еще горше при внешней стойкости и показном гордом безразличии к материальным потребностям. Доктор Мид мог бы рассказать немало печальных историй о семьях, которые вынуждены были переехать из просторных особняков в пансионы, а оттуда от «сердечной слабости и общего недомогания». Но он-то знал – и они знали, что он знает, – что все дело в постоянном недоедании, и называется это, если честно, медленной смертью от голода. Он мог бы рассказать о том, что целые семьи скосил туберкулез и что цинга, которую когда-то находили лишь у белой бедноты, теперь обнаружилась и в лучших семьях Атланты. И что появляются дети с тоненькими рахитичными ножками, а матери не могут выкормить их своим молоком. Когда-то доктор возносил Господу благодарственную молитву за каждого новорожденного, которому Он помог появиться на свет. Теперь же он перестал считать жизнь таким уж великим благом. В этом мире младенцу выжить трудно, и многие умирают, не протянув и нескольких месяцев.
Яркие огни, вина, танцы, дорогие безделушки, роскошные наряды, выставленные напоказ в новых больших домах, а зайди только за угол – и увидишь медленное угасание от холода и голода. Высокомерие и черствость души у завоевателей, горькая сдержанность и подспудная ненависть – у побежденных.
Скарлетт все это видела, она жила с этим день за днем и с этим же ложилась в постель, в холодном ужасе гадая, а что же может случиться дальше. Она знала, что они с Фрэнком уже попали в черные списки янки, из-за Тони, и катастрофа может разразиться в любую минуту. Но вот именно сейчас никак нельзя допустить, чтобы ее отбросили назад, к самому началу, сейчас, когда она ждет ребенка, когда лесопилка только-только стала окупаться, а «Тара» по-прежнему, до нового урожая хлопка, зависит от ее денег. А что, если она все потеряет? Предположим, придется начинать все сначала, принять бой с этим безумным миром, имея при себе такое ненадежное оружие? Ну что могут ее ямочки и алые губки, зеленые глазки и острый, но весьма поверхностный ум против янки и их порядка? Истомленная кошмарными видениями, она чувствовала, что легче убить себя, чем начать все с нуля.
