Порой, когда она сидела в своем кабриолете и разговаривала с ними, играя своими ямочками, всегдашняя неприязнь вдруг поднималась в ней с такой силой, что трудно было не послать их всех к черту. Но она обуздывала себя и вскоре нашла, что вертеть мужчинами янки ничуть не сложнее, чем обводить вокруг пальца джентльменов-южан. Только этот маневр из игры превратился в жесткий бизнес. Роль, которую она себе назначила, была такова: утонченная, милая леди-южанка в нужде. Со своими жертвами она обходилась с величественной сдержанностью – чтобы сохранить дистанцию, и тем не менее во всем ее облике сквозило такое изящество, что у офицеров янки оставалось неизменно теплое воспоминание о миссис Кеннеди.
Эта теплота оказалась чувством весьма выгодным, как и рассчитывала Скарлетт. Многие офицеры гарнизона, не зная, как долго им стоять еще в Атланте, посылали за своими женами и семьями. Отели и пансионы были переполнены, приходилось строиться, и они были рады покупать материалы у элегантной миссис Кеннеди, которая обращалась с ними любезнее, чем кто-либо другой в этом городе. И нувориши саквояжники, и переметнувшиеся к янки южане, возводя отели, магазины и прекрасные особняки, тоже предпочитали вести дела с этой приятной дамой, а не с бывшими солдатами Конфедерации, которые, конечно, были учтивы, но от их формальной учтивости веяло таким холодом, что уж лучше бы, наверное, открыто высказанная ненависть.
И вот, благодаря своей красоте и привлекательности, а также умении казаться, когда нужно, совершенно беспомощной и одновременно отчаянно храброй, Скарлетт добилась того, что они с удовольствием стали покровительствовать ее предприятию, а заодно и лавке Фрэнка, пребывая в уверенности, что таким образом помогают отважной маленькой женщине, не имеющей иной поддержки, кроме слабосильного мужа. А она, наблюдая подъем своего бизнеса, чувствовала, что обеспечивает не только сегодняшний день – деньгами янки, но завтрашний – друзьями среди янки.
Поддерживать связи с офицерами янки на желаемом уровне оказалось легче, чем она ожидала, поскольку они все, похоже, испытывали благоговейный трепет перед дамами Юга; но Скарлетт вскоре обнаружила, что их жены являют собой проблему, которой она не предвидела. Контактов с этими женщинами она не искала, наоборот, была бы рада уклониться, да не могла. Офицерские жены преисполнились решимости перезнакомиться с нею. Они питали жадное любопытство к Югу вообще и к южанкам в частности, а Скарлетт – это просто находка, счастливый случай, чтобы их неуемное любопытство удовлетворить. Остальные дамы Атланты не желали иметь с ними ничего общего и даже в церкви отказывались раскланиваться. Поэтому, когда дела привели Скарлетт к их домам, это было как ответ на молитву. Если Скарлетт останавливала свой кабриолет перед домом янки, чтобы переговорить с мужчиной из этого дома относительно опор, гонта и дранки, то жена его выходила тоже, вступала в беседу и настойчиво приглашала зайти на чашечку чая. Мысль об этом вызывала у Скарлетт отвращение, но отказывалась она редко, так как не хотела упускать возможность тактично намекнуть хозяевам, чтобы делали покупки в лавке у Фрэнка. Правда, ее самообладание не раз подвергалось суровому испытанию из-за вопросов личного характера, которые они не стеснялись задавать, а также из-за их самодовольно-снисходительного взгляда «сверху вниз», которым они смотрели на обычаи и порядки Юга.
Воспринимая «Хижину дяди Тома» как откровение, как второй после Библии Апокалипсис, все северянки непременно хотели знать о собаках-ищейках, которых держит каждый южанин, чтобы выслеживать и отлавливать своих беглых рабов. Они поверить не могли, когда Скарлетт говорила им, что за всю жизнь видела ищейку всего лишь раз, да и то это был средних размеров добрейший пес, а вовсе не свирепая громадина типа мастиффа. Они хотели знать про жуткие орудия, которыми плантаторы выжигали клеймо на лицах рабов, и про плетки-девятихвостки, которыми забивали их до смерти. Расспрашивали с нездоровым интересом, проявляя, на взгляд Скарлетт, совершенно отвратительную невоспитанность, о сожительстве белых хозяев с черными наложницами. Особенно возмутительно это звучало теперь, если учесть, какое огромное количество детишек-мулатов появилось в Атланте после того, как здесь обосновались солдаты янки.
Любая другая жительница Атланты впала бы в бешенство, слушая бредни таких фантастических невежд, но Скарлетт научилась себя контролировать. Кроме того, ей помогало то обстоятельство, что они вызывали в ней скорее презрение, чем гнев. В конце концов, это же янки, чего еще от них ждать. Поэтому их бездумные речи, оскорбительные для ее штата, ее земляков и их нравственности, скользили по ней, не задевая глубоко, – она лишь презрительно фыркала про себя, прикрываясь привычной улыбкой. Так было до одного случая, который вывел ее из себя и ясно показал ей – если ей еще нужно было что-то показывать, – как глубока пропасть между Севером и Югом и что навести мост через нее – дело невыполнимое.
