Она искоса бросила взгляд на Питера и увидела, что у него по носу струится слеза. От мгновенного порыва нежности и горя за его унижение у нее все сжалось внутри, и в глазах тоже защипало. Это ведь как если бы кто-то поступил бессмысленно грубо и жестоко с ребенком. Эти женщины больно ранили дядю Питера – человека, который прошел всю Мексиканскую войну со старым полковником Гамильтоном и держал его на своих руках до самой смерти; Питера, который поднял и вырастил Мелли с Чарлзом и все время заботился о никчемной, глупенькой Питтипэт, потащился с ней, когда ей приспичило бежать, а после капитуляции раздобыл где-то лошадь и привез ее обратно из Мейкона через разоренную войной страну. А они еще говорят, что не доверились бы ниггерам!
– Питер, – начала Скарлетт и запнулась, положив ладонь на его тонкую руку. – Мне стыдно, что ты плачешь. Ну, что тебя волнует? Подумаешь, какие-то чертовы янки!
– Они говорили прямо при мне, как будто я мул какой бессмысленный… Как будто я африканец и где уж мне понять, о чем они там. – Сказав это, Питер шмыгнул носом с устрашающим звуком. – Они меня ниггером обозвали, а меня еще никто из белых так не называл, и старой собачонкой тоже, и сказали, черным нельзя доверять! Мне – нельзя доверять! А когда старый полковник умирал, он мне чего сказал? Он сказал: «Ты, Питер, будешь ходить за моими детьми. И присмотри за молодой мисс Питтипэт, говорит, она ить прыгать горазда, что твой кузнечик, и мозгов у ей столько же». И я все сделал, я заботился, чтоб ей было хорошо, уж вона сколько годов…
– Один только архангел Гавриил сумел бы лучше, – проговорила Скарлетт утешительно. – Мы просто не смогли бы жить без тебя.
– Да, мэм, благодарствую, мэм, я-то это знаю, и вы знаете, а вот эти люди, янки, они не знают и знать не желают. И как так вышло, что они влезли в наши дела, мисс Скарлетт? Они же не понимают нас, канфидратов.
Скарлетт смолчала: она все еще пылала злостью, не выплеснутой в лицо этим янки. Дальше эти двое ехали в молчании. Питер шмыгать носом прекратил, зато нижняя губа у него постепенно стала выпячиваться, пока не достигла тревожной величины. По мере того как утихала первая боль, в душе его разрасталось негодование.
А Скарлетт размышляла о том, какой все-таки странный народ эти янки, будь они прокляты. Эти женщины, кажется, думают, что раз дядя Питер черный, то у него и ушей нет, и он не слышит, что они говорят, и восприимчивость у него не такая, как у них самих, и он не чувствует боли. Им невдомек, что с неграми следует обращаться мягко, как с детьми: направлять их, хвалить, баловать, бранить. Негров они не понимают, как и связей, существовавших между неграми и их бывшими хозяевами. Не понимают – и все же затеяли войну за их освобождение. Хорошо, освободили, но теперь не хотят иметь с ними ничего общего, вообще не знают, что с ними делать, разве что терроризировать ими белых южан. Не любят, не понимают, не доверяют – и все равно кричат на всех углах, что южане не умеют обращаться с неграми.
Не доверять черному! Скарлетт доверяла им гораздо больше, чем многим белым, и уж определенно больше, чем любому янки. В них есть преданность, неутомимость и любовь, а этого не сломить никакой силой и никакими деньгами не купить. Скарлетт думала о горстке верных людей, что остались в «Таре» под угрозой вторжения янки, хотя вполне могли сбежать или присоединиться к войскам и жить себе припеваючи. Но они остались. Скарлетт вспомнила о Дилси, надрывавшейся рядом с ней на хлопковом поле, о Порке, который с риском для жизни шарил по окрестным курятникам, чтобы семейству было что есть, о Мамми, прикатившей вместе с ней в Атланту, чтобы уберечь от неверного шага. Подумала о своих соседях – их слуги тоже остались верны своим белым владельцам; они защищали своих хозяек, пока мужчины были на фронте, делили с ними участь беженцев среди ужасов войны, выхаживали раненых, хоронили погибших, утешали скорбящих, работали, просили, воровали, лишь бы стол не стоял пустой. И даже теперь, когда Бюро освобожденных обещало им манну небесную, они стойко держались своих белых семейств, а работы на них свалилось куда больше, чем во времена рабства. Но янки не понимают таких вещей и никогда не поймут.
– А все-таки они сделали тебя свободным, – произнесла она вслух.
– Нет, мэм! Они меня свободным не делали. Я бы такого не допустил, чтобы всякая шантрапа лезла в мою свободу, – заявил разгневанный Питер. – Я все равно принадлежу мисс Питти, а когда помру, она положит меня на кладбище семьи Гамильтон, к которой я отношусь… Моя мисс в обморок упадет, когда я ей расскажу, как вы позволяли этим янки оскорблять меня.
– Ничего я им не позволяла! – крикнула пораженная Скарлетт.
– Нет, вы позволяли, мисс Скарлетт, – сказал Питер и оттопырил губу еще больше. – А дело-то в чем? Ни вам, ни мне незачем было связываться с этими янки, тогда бы они и не обзывались. Если бы вы не стали с ними разговоры разговаривать, то и у них не было бы возможности обойтись со мной как с мулом или вроде как с африканцем. А вы за меня даже и не заступились.
