– Вот скажите мне, Ретт, – заговорила она наступательным тоном, вскоре после ультиматума дяди Питера, – почему в этом городе люди так подло ко мне относятся и постоянно обо мне судачат? Еще вопрос, о ком говорят хуже – обо мне или о саквояжниках! Я веду свой собственный бизнес, никому ничего дурного не делаю, а…
– Если вы ничего дурного и не сделали, то просто потому, что случая подходящего не было, и очень может быть, что люди смутно это чувствуют.
– Ох, да будьте же серьезным! Они меня бесят. Ну, что я такого сделала? Я только стараюсь заработать немного денег, вот и все.
– Вы стали другой, вы стали отличаться от остальных женщин – вот что вы сделали. Причем добились кое-каких успехов. А я уже говорил вам ранее, что в любом обществе это сочтут непростительным грехом. Отличаться от остальных – значит быть ими проклинаемой. Это так, Скарлетт. Да сам факт, что вам что-то удалось с вашей лесопилкой, есть оскорбление каждому мужчине, который не преуспел. Запомните: место благовоспитанной женщины – у себя дома, а об этом деловитом и грубом мире ей не следует знать ничего.
– Ах, если б я сидела дома, у меня бы скоро не осталось дома, где сидеть.
– Вывод: вам следовало бы умирать с голоду чинно и благородно, не теряя гордости.
– Че-пу-ха! Посмотрите на миссис Мерривезер, она печет пироги для янки, а это хуже, чем управлять лесопилкой. Или вот миссис Элсинг – она взялась шить и держит жильцов. А Фанни малюет по фарфору какую-то жуть, никому не нужно, но все покупают, чтобы помочь бедняжке.
– Вы упускаете суть, моя крошка. Они успеха не добились, то есть никак не задели своих мужчин с этой их жгучей южной гордыней. И мужчины спокойно могут говорить про них: «Бедные, милые глупышки, как же они стараются! Ладно, пусть думают, что от них есть помощь, я не стану их разочаровывать». Помимо всего прочего, упомянутые вами леди вовсе не в восторге от того, что им приходится работать. Они всем дают понять, что занимаются этим лишь до поры до времени, пока не появится некий мужчина, чтобы освободить их от тягот, непосильных для женских плеч. И всем их жалко. А с вами другой оборот. Ведь предельно ясно, что вы именно любите свою работу, и столь же очевидно, что никаким мужчинам не дозволено будет лезть в ваш бизнес. Вот почему никто и не испытывает жалости к вам. Атланта никогда вам такого не простит. Пожалеть человека – какое все же приятное ощущение!
– Хорошо бы вы хоть изредка бывали серьезным.
– Вы не слыхали восточную поговорку: «Собака лает, а караван идет»? Вот и пусть себе лают, Скарлетт. Вряд ли что-нибудь остановит ваш караван.
– Но что им за дело, если я заработаю немного денег, почему они должны быть против?
– Да не бывает так, чтобы сразу все. Или – или, только так, Скарлетт. Или вы делаете деньги в нынешней своей, никак не подходящей для леди манере и всюду натыкаетесь на острые локти, или живете в благородной бедности и имеете уйму друзей. Вы сами выбирали.
– Я не хочу и не стану жить в бедности, – быстро откликнулась она. – Но… ведь это правильный выбор, разве нет?
– Если больше всего вы хотите именно денег.
– Да, я хочу денег. Больше всего на свете.
– Тогда вы сделали единственно возможный выбор. Но с этим связана расплата. Впрочем, за все, чего ты добиваешься, нужно платить. В данном случае расплата – одиночество.
Она примолкла. А ведь это правда. Если подумать хорошенько, она всегда была немного одинока – одинока в смысле отсутствия подруг. Во время войны, если нападала тоска зеленая, нужно было ехать к Эллен. А после смерти Эллен рядом всегда была Мелани, но их ничто не объединяло, кроме тяжелого труда в «Таре». А теперь и вовсе никого, тетя Питти не в счет, она вообще не имеет представления о жизни, для нее весь мир ограничивается тесным кружком сплетниц.
– Мне кажется… – колеблясь, начала Скарлетт, – мне кажется, я всю жизнь была одинока, если иметь в виду женщин. И работа моя здесь ни при чем – что женщины Атланты меня невзлюбили. Просто я им не нравлюсь, вот и все. Меня вообще ни одна женщина не любила, кроме матери. Даже сестры. Не понимаю почему, но даже до войны еще, до того как я вышла замуж за Чарлза, дамы все время смотрели на меня неодобрительно, что бы я ни делала…
– Вы забываете о миссис Уилкс, – вставил Ретт, злорадно блеснув глазами. – Она всегда одобряла вас, целиком и полностью. Смею думать, она одобрила бы все, что вы делаете, разве только не убийство.
«А вот и одобрила. И убийство тоже», – подумала Скарлетт и презрительно усмехнулась. А вслух сказала несколько уныло:
– Ну, Мелли! Уж конечно, мне не делает чести, что единственная женщина, которая меня одобряет, – это Мелани, с ее-то куриными мозгами. Да если б она хоть чуточку соображала…
Тут Скарлетт смешалась.
– Если б она хоть чуточку соображала, до нее бы кое-что дошло, и этого она не могла бы одобрить, – докончил Ретт. – Впрочем, вам известно об этом лучше, чем мне, не сомневаюсь.
– Да провалиться вам с вашей памятью и дурными манерами!
