Так и пролетела весна, холодные апрельские дожди сменились благодатным теплом зеленого мая. Время было плотно забито работой и беспокойством, как бы не помешала ей все более заметная беременность. Старые друзья стали к ней прохладнее, а семья – наоборот, изощрялась в стараниях ей угодить и сводила с ума совершенной слепотой к тому, что ею движет. В эти тревожные, напряженные дни в ее окружении был только один надежный, все понимающий человек – и этим человеком был Ретт Батлер. Странно, что изо всех людей именно он предстал в таком свете – он, непостоянный, как ртуть, и порочный, как демон из преисподней. Но он давал ей поддержку и сочувствие – нечто такое, чего она не получала больше ни от кого и уж никак не ожидала от него.
Ретт довольно часто исчезал из города, ездил по своим таинственным делам в Новый Орлеан. Он никогда ничего не объяснял, но Скарлетт определенно чувствовала – и не без ревности, – что отлучки эти связаны с женщиной. Или с женщинами. После того как дядя Питер отказался возить ее, интервалы между исчезновениями Ретта стали гораздо продолжительнее.
В городе он в основном проводил время за картами в заведении «Веселая девчонка из салуна» или проворачивал какие-то свои денежные делишки с богатыми янки и саквояжниками в баре у Красотки Уотлинг, чем вызывал у местных жителей сильнейшее отвращение – в их глазах он был даже хуже, чем эти его дружки. Домой к Скарлетт он больше не наведывался, щадя, вероятно, чувства Фрэнка и Питти, которые сочли бы мужской визит в такое время грубейшим нарушением приличий: как можно, если в доме женщина в интересном положении! Но вне дома он случайно попадался на ее пути чуть не каждый день. Вот едет она глухим проселком, и откуда ни возьмись – он. Подскачет к коляске, натянет поводья и заведет разговор. А то привяжет коня к задку кабриолета, усядется рядом с ней и возит ее, куда ей нужно. В те дни она быстро уставала – быстрее, чем хотела бы признаться, а потому всегда в душе была благодарна, что он берет вожжи. Обычно он оставлял ее до того, как въехать в город, но вся Атланта знала об их встречах, а сплетники получили возможность добавить кое-что новенькое к длинному перечню попранных ею приличий.
Порой она задумывалась: а правда ли, что эти их встречи – чистое совпадение? Они становились все чаще по мере того, как проходили недели, а в городе росла напряженность из-за негритянских выходок. Но зачем бы ему высматривать, выискивать ее вне дома именно теперь, когда она выглядит хуже некуда? Уж конечно, он больше не имеет на нее никаких видов – если вообще имел когда-то, что начинало ей казаться сомнительным. Он давным-давно не вспоминает даже в шутку о кошмарной сцене, разыгравшейся между ними в тюрьме. Не заговаривает об Эшли и ее любви к нему, не отпускает реплик дурного тона, из коих можно было бы заключить, что он ее «домогается».
Рассудив, что лучше не будить спящую собаку, Скарлетт не стала просить у него объяснений столь частым встречам. А под конец и вовсе решила, что он подстерегает ее в этих одиноких разъездах единственно ради приятного общения, от нечего делать: ведь в Атланте у него практически нет друзей среди достойных людей и занять себя, кроме игры, нечем.
Да и не все ли равно, какие там у него резоны, если его общество всегда бывало так кстати! Он выслушивал ее стоны по поводу потерянных заказчиков и недобросовестных должников, жалобы на вороватого мистера Джонсона и недотепу Хью. Он аплодировал ее победам, тогда как Фрэнк просто улыбался снисходительно, а Питти причитала с ошеломленным видом: «Господи спаси!» Скарлетт была уверена, что Ретт выводит на нее новых заказчиков, поскольку знается со всеми богатыми янки и саквояжниками, но сам он свою для нее полезность неизменно отрицал. Она отлично знала, что он собой представляет, и совершенно ему не доверяла, но всякий раз, как он появлялся на вороном коне из-за поворота тенистой дороги, у нее повышалось настроение – просто от удовольствия видеть эту картину. Когда он поднимался в коляску и забирал у нее вожжи, роняя небрежно что-нибудь дерзкое, ей становилось весело, она вновь чувствовала себя юной и привлекательной, несмотря на все заботы и растущие телеса. С ним можно было говорить о чем угодно, не утруждаясь сокрытием своих подлинных мотивов и свободно высказывая свое мнение. Она ничего не замалчивала, не обходила стороной, как делала с Фрэнком – да и с Эшли, если уж быть откровенной перед собой. Разумеется, в беседах с Эшли существовало много запретных тем, коих следовало избегать, дабы не задеть чести; но эти умолчания действовали угнетающе и на все остальное, о чем позволительно говорить вслух. Иметь такого друга, как Ретт, оказалось очень удобно – раз уж он по какой-то своей непостижимой причине решил держаться с ней паинькой. Да, очень удобно и утешительно: ведь у нее в те дни было совсем мало друзей.
