– Вашу неоправданную грубость я обхожу молчанием, как она того и заслуживает, и возвращаюсь к нашей предыдущей теме. Сосредоточьтесь на этом. Если вы отличаетесь от других, вы будете в изоляции – и не только со стороны ваших сверстников, но и со стороны поколения ваших родителей, а также и детей. Они вас никогда не поймут, их будет шокировать любой ваш поступок. Но вот предки ваши, вероятно, гордились бы вами и приговаривали: «Ну, кремень! Характером вся в меня». А внуки ваши станут вздыхать завистливо: «Наверняка давала жару наша бабулька, старая распутница!» – и будут стараться походить на вас.
Скарлетт развеселилась:
– Не в бровь, а в глаз! Удивительно, как у вас иногда точно получается. Пожалуйста: вот моя бабушка Робийяр. Когда я была маленькая и непослушная, Мамми ставила ее мне в пример, как недостижимый идеал. Бабушка была холодна как льдинка и очень строга в отношении манер, как своих собственных, так и всех окружающих. А между тем она трижды выходила замуж, из-за нее сколько-то раз дрались на дуэлях, она румянилась, носила платья с шокирующе глубоким вырезом и ни… э-э… м-м-м… не слишком много под платьем.
– И вы восхищались ею до дрожи, при всех попытках стать похожей на мать. А у меня дед по линии Батлеров был пират.
– Да что вы! И умел по реям гулять, да?
– Я бы сказал, умел заставить людей гулять по реям, если таким путем можно было добыть денег. Во всяком случае, он сколотил достаточно, чтобы вполне обеспечить моего отца. Но в семье о нем упоминали весьма осторожно, именуя «морским капитаном». Его убили в драке, в салуне, задолго до моего появления на свет. Смерть его стала, нет нужды говорить, громадным облегчением для семейства, поскольку старый джентльмен по большей части был пьян, а достигнув определенной кондиции, забывал, что он отставной «морской капитан», и выдавал такие мемуары, от которых у его детей волосы на голове шевелились. Однако же я восхищался им и старался копировать – куда больше, чем отца, а отец у меня – человек дружелюбный, честный, полный благородных привычек и набожных присловий. Короче, сами видите, куда оно поворачивает. Я уверен, вы от своих детей одобрения не получите, они к вам будут относиться не лучше, чем миссис Мерривезер и миссис Элсинг со своим выводком. Дети у вас, по всей вероятности, вырастут благонравными тихонями, как это обычно бывает у людей сильного характера. А хуже всего – для них, что вы, подобно любой другой матери, наверняка решили твердо, что они никогда не узнают тех трудностей, которые изведали вы сами. А это неправильно. Трудности создают людей – или ломают их. Так что придется вам подождать одобрения от внуков.
– Интересно, какими будут наши внуки?
– Этим «наши» вы допускаете, что у нас с вами будут общие внуки? Фу, миссис Кеннеди!
Скарлетт, внезапно осознав смысл своей оговорки, залилась краской. И не столько потому, что он в шутку ее пристыдил, – нет, она вдруг вспомнила о своем полнеющем теле. До сих пор ни один из них ни словом, ни намеком не касался ее положения, а она, бывая с ним, всегда, даже в жаркие дни держала полость для колен высоко, под мышками, утешаясь на обычный женский манер мыслью, что у нее ничего не заметно, когда она вот так прикрыта. И вдруг… Ей даже стало дурно от злости на свое состояние и от стыда, что он все поймет.
– Убирайся из этой коляски со своими грязными мыслями, ты, подлая лиса, тоже мне шутник! – выговорила она дрожащим голосом.
– Ничего подобного я не сделаю, – спокойно отозвался он. – Вы не успеете попасть домой до темноты, а тут у источника появился новый лагерь, в палатках и под навесами живут негры, вреднейшие черномазые, насколько я осведомлен. И я не вижу никакого резона в том, чтобы вы дали импульсивному ку-клукс-клану повод надеть нынче вечером свои ночные рубашки и рыскать по округе.
– Пошел вон! – закричала она, хватаясь за вожжи и чувствуя внезапный приступ тошноты.
Он среагировал быстро: остановил лошадь, сунул Скарлетт два чистых носовых платка и довольно ловко стал держать ее голову над бортиком коляски. Предзакатное солнце, сквозя косыми лучами в молодой листве, закружило у нее перед глазами тошнотворную карусель золотого и зеленого. Когда приступ прошел, она спрятала голову в ладони и заплакала, совершенно раздавленная. Мало того что ее вырвало на виду у мужчины, а это само по себе для женщины – хуже не придумаешь, но из-за этого еще стал очевиден унизительный факт ее беременности. Как после такого посмотришь ему в лицо? Нет, никогда! И надо же, чтобы это случилось именно при нем, из всех людей именно при Ретте, а он вообще не уважает женщин! Она плакала, ежесекундно ожидая от него грубой шутки, которую не сумеет забыть.
– Не глупите, – тихо сказал он. – Вы ведете себя глупо, если плачете от стыда. Полно, Скарлетт, перестаньте ребячиться. Уж конечно, вы должны были понять, что, не будучи слепым, я знал о вашей беременности.
