– Да, моя дорогая. Все дело в моем широко разрекламированном рыцарстве, это оно вынуждает меня взять вас под свою защиту. – Насмешливые огоньки начали свой всегдашний танец в черных глазах, и последний признак серьезности слетел с его лица. – А почему? Из-за глубокой любви к вам, миссис Кеннеди. Да, я в молчании жаждал вас, я страдал и поклонялся вам издали; будучи человеком чести, совсем как мистер Эшли Уилкс, я скрывал это от вас. Вы жена Фрэнка, и честь запрещает мне говорить с вами об этом. Но даже у мистера Уилкса честь по временам дает трещину, вот и моя трещит сейчас, выдавая мою тайную страсть и…
– О, ради бога, хватит! – перебила она в раздражении: как всегда, он сумел выставить ее самонадеянной дурой! К тому же она совсем не хотела, чтобы Эшли и его честь делались предметом дальнейшей беседы. – О чем еще вы намеревались сообщить мне? Что за вторая вещь?
– Как! Вы меняете тему, когда я открываю вам любящее, но истерзанное сердце? Ну да ладно. А второе вот что. – Глумливый огонек погас, он потемнел лицом. – Надо что-то делать с этой лошадью. Она упряма, и рот у нее загрубел, как железо. Вам тяжело править ею, все силы выматывает, так ведь? А понесет – вам ее не остановить. Если опрокинет коляску в канаву, то может погубить и ребенка, и вас тоже. Вы должны раздобыть самый жесткий мундштук, или позвольте мне обменять ее на смирную лошадку с более чувствительными губами.
Скарлетт взглянула на него, увидела непроницаемо-спокойное лицо, и все ее раздражение вмиг пропало, точно так же, как исчезло смущение после разговора о беременности. Он проявил доброту, он сумел вернуть ей легкость, хотя всего-то несколько минут назад ей хотелось провалиться сквозь землю. А сейчас он еще добрее и любезнее – озаботился ее лошадью. Скарлетт ощутила прилив благодарности и подивилась, отчего он не может быть таким всегда.
– Да, этой лошадью тяжело править. Тянешь, тянешь вожжи – иной раз после этого у меня всю ночь руки ломит. Пожалуйста, сделайте, как считаете лучше, Ретт.
Глаза у него заискрили нехорошим блеском.
– Звучит очень мило и женственно, миссис Кеннеди. И куда девалась эта ваша обычная хозяйская нотка? Выходит, нужно только взяться надлежащим образом, и вы будете льнуть и цепляться наподобие виноградной лозы.
Она сдвинула брови, горячий нрав опять взыграл.
– Довольно. Вы сию же минуту уберетесь из моей коляски, не то получите хлыста. Не знаю, почему я помирилась с вами, почему стараюсь быть отзывчивой к вам. Вы не умеете себя держать. Понятия не имеете о нравственности. Вы просто… Все, вон отсюда. Я так решила.
Но когда он спрыгнул наземь, отвязал своего коня от задка кабриолета и встал посреди сумеречной дороги, усмехаясь испытующе и дразняще, она тоже не скрыла усмешки.
Да, он грубиян и ловкий мошенник, с ним небезопасно иметь дело, и никогда не знаешь, в какой момент тупой нож, неосмотрительно вложенный тобой ему в руки, вдруг обернется острейшим клинком. Зато он бодрит, как… А точно! Он поднимает дух, как потаенный стаканчик бренди!
За эти месяцы Скарлетт узнала толк в бренди. Возвращаясь домой к вечеру, промокшая под дождем, вся скукоженная после долгих часов сидения в кабриолете, она держалась только мыслью о бутылке, спрятанной в верхнем ящике бюро и запертой на ключ от пытливого глаза Мамми. Доктор Мид и в мыслях не имел предостерегать ее, что женщинам в ее положении не следует пить. Ему вообще не приходило в голову, что достойная дама может выпить что-нибудь крепче газированной воды. Разве что бокал шампанского на свадьбе или горячий пунш в постель, когда лежишь с жестокой простудой. Есть, конечно, невезучие женщины, которые пьют, к вечному позору своих родных, равно как есть умалишенные или такие, кто вместе с мисс Сьюзен Б. Энтони считают, что женщинам необходимо право голоса. Но Скарлетт? Хоть доктор и относился к ней неодобрительно, все же он никогда не подозревал ее в употреблении спиртного.
Скарлетт находила, что чистое бренди перед ужином помогает необыкновенно, а чтобы отбить запах, жевала кофе или полоскала рот одеколоном. И почему люди так тупо нетерпимы к женщинам, которые пьют? Мужчинам – пожалуйста, можно напиться до бесчувствия когда и где угодно. Бывали ночи, когда Фрэнк мирно похрапывал рядом, а она металась в постели без сна, терзаясь призраком нищеты, страшась янки, тоскуя по «Таре» и стремясь истомившейся душой к Эшли, – в такие ночи она бы сошла с ума, если б не эта бутылка бренди. Вместе с приятным, знакомым теплом, струящимся по жилам, начинали таять ее тревоги. Глотнув раза три, она уже в состоянии была сказать себе: «Об этих вещах я буду думать завтра, когда станет легче им противостоять».
