– Боже милостивый! Ты ли это, Скарлетт! – Он уронил мешок, кинулся к ней и схватил за руку, просияв всем своим горько сморщенным, маленьким смуглым лицом. – Как же я рад тебе! Я видел Уилла, он в кузнице, заехал подковать лошадь. Поезд опаздывал, вот он и подумал, что еще есть время. Сбегать за ним?
– Да, Алекс, пожалуйста. – Она улыбнулась, несмотря на печаль. Все-таки увидеть вновь своего земляка – это такая отрада.
– О… э… Скарлетт, – начал он стесненно, все еще держа ее за руку. – Мне очень, очень жаль твоего отца.
– Спасибо, – откликнулась она, желая, чтоб он не говорил этого. Его слова воскресили цветущий облик и зычный голос Джералда.
– Если это хоть сколько-нибудь утешит тебя, Скарлетт, то знай: мы все здесь очень им гордимся, – продолжал Алекс, выпустив ее руку. – Он… Мы считаем, он умер как солдат. Как солдат на поле боя.
О чем это он, подумала Скарлетт, ничего не понимая. Почему солдат? Его что, застрелили? Или он ввязался в драку с этими прихвостнями, как Тони? Нет, хватит его слушать. Она расплачется, если заговорит об отце, а плакать ей нельзя. Во всяком случае, пока не усядется в фургон к Уиллу и не окажется на пустынной сельской дороге, где никто посторонний ее не увидит. Уилл не считается. Он все равно что брат.
– Алекс, я не хочу об этом говорить, – сухо и решительно произнесла она.
Темная кровь гнева бросилась ему в лицо.
– Я нисколько не осуждаю тебя, Скарлетт. Если б это была моя сестра, я бы… Знаешь, Скарлетт, я никогда худого слова не говорил о женщине, но лично я думаю, что кто-то должен дать Сьюлен отведать хорошего кнута.
А теперь-то о чем он толкует, что за глупости? Зачем он Сьюлен сюда приплел? Скарлетт совсем запуталась.
– Извини, что так говорю, но тут все чувствуют к ней то же самое. Уилл единственный, кто за нее заступается, ну и, конечно, мисс Мелани, правда, она святая и ничего плохого не видит ни в ком…
– Я сказала: я не хочу больше говорить об этом, – холодно оборвала его Скарлетт.
На Алекса, похоже, отпор не подействовал. Он смотрел на нее с таким видом, точно ему была понятна ее грубость, а это раздражало. Она не хотела слышать ничего плохого о своей семье от посторонних. Не хотела, чтоб он узнал об ее неведении. Что же там все-таки произошло? И почему Уилл не стал посвящать ее в подробности?
Хорошо бы Алекс перестал смотреть на нее таким тяжелым взглядом. Она чувствовала, что он догадался о ее положении, и ей было не по себе. Но Алекс, разглядывая в сумерках ее лицо, думал только о том, как сильно она переменилась, и удивлялся, что вообще узнал ее. Может быть, это из-за того, что она ждет ребенка? Вот уж правда, женщины в таких случаях выглядят как черт знает что. Ну и, конечно, ей должно быть паршиво из-за старого О’Хара. Она была его любимицей. Хотя нет, перемена в ней гораздо глубже. На самом-то деле она смотрится лучше, чем когда они виделись в последний раз. По крайней мере, у нее теперь вид человека, который три раза в день ест досыта. И взгляд загнанного зверя почти пропал. Глаза, когда-то полные страха и отчаяния, теперь смотрят твердо. В ней есть уверенность, решительность, привычка командовать. Это видно, даже когда улыбается. Можно что угодно поставить, она сама окрутила старину Фрэнка! Да, она переменилась. Красивая женщина, нет слов, но вся ее милая мягкость куда-то подевалась. И полностью исчез тот неповторимый мерцающий взгляд из-под ресниц, которым она смотрела на мужчину – точно он умнее и сильней самого Господа Бога.
Неужели и все они так переменились? Алекс глянул вниз, на свои отрепья, и привычные горькие морщины снова обозначились на его лице. Бывало, он не мог уснуть ночами напролет, все гадал, как сделать матери операцию, как дать образование сынишке покойного брата Джо и где раздобыть денег на нового мула. В такие ночи ему хотелось, чтобы война не кончалась. Шла бы и шла себе. Не понимали они тогда своей удачи! В армии всегда была хоть какая-то еда, пусть просто кукурузный хлеб, и всегда кто-то отдавал приказы, не было этого мучительного ощущения, что ты один на один с неразрешимой проблемой. В армии вообще не о чем беспокоиться – только бы не подставиться, не дать себя прикончить. А тут еще Димити Манро. Алекс хотел жениться на ней, но понимал, что не сможет, когда и без того вон сколько людей ищут в нем поддержку и опору. Он так давно любил ее – уже и румянец растаял у нее на щеках, и радость погасла в глазах. Вот если бы Тони не нужно было бежать в Техас. Еще один мужчина в доме – и все в их жизни пошло бы по-другому. А его любимый взрывоопасный братец мается, бедолага, где-то на Западе, без дома, без денег. Да, они все переменились. А как не перемениться?
Он тяжело вздохнул:
– Я не поблагодарил вас с Фрэнком за то, что вы сделали для Тони. Это ведь вы помогли ему бежать, верно? Вы просто молодцы. До меня окольными путями дошел слух, что он теперь в Техасе, жив и здоров. Я опасался писать и спрашивать у вас… Вы с Фрэнком давали ему денег? Я хочу возместить…
