Голова у нее лихорадочно работала. Нельзя, чтобы Эшли уехал на Север. Она может больше никогда его не встретить. Пусть она месяцами его не видит, пусть даже ей ни разу не удалось поговорить с ним наедине после той роковой сцены в саду, но не проходило и дня, чтобы она не думала о нем, счастливая уж тем, что он живет в тепле и уюте под ее кровом. Не было случая, чтобы, посылая деньги Уиллу, она не испытывала удовольствия от мысли, что таким образом облегчает жизнь Эшли. Конечно, от него как от фермера толку чуть. Эшли создан для лучшего. Он рожден быть господином, жить в большом доме, скакать на прекрасных рысаках, читать поэтические книги и повелевать неграми. И тот факт, что нет больше дворцов, рысаков и рабов, а книг осталось совсем мало, существа дела не меняет. Эшли воспитан не для того, чтобы ходить за плугом и тесать колья ограды. Ничего удивительного, что он хочет уехать из «Тары».
Но из Джорджии она ему не даст уехать. Если необходимо, она надавит на Фрэнка, чтобы дал ему работу в магазине, а мальчишку, который сейчас у него за прилавком, пусть выставит. Хотя… Нет, Эшли не место за прилавком, равно как и за плугом. Уилкс – лавочник! Нет, такому не бывать. Но должно же быть что-то… Ну конечно, ее лесопилка! И сразу на душе стало так легко, что она улыбнулась. Только вот примет ли он это предложение от нее? Не сочтет ли очередной милостью? Надо устроить все так, чтобы он подумал, что делает ей одолжение. Она рассчитает мистера Джонсона и поставит Эшли на старую лесопилку, а Хью пусть работает на новой. Она объяснит Эшли, что Фрэнк слаб здоровьем и напряженная работа в лавке не дает ему возможности помогать ей. Можно сослаться на свое состояние – вот еще одна причина, почему она нуждается в его помощи.
Она ясно даст ему понять, что не сумеет обойтись без его поддержки в такое время. И выделит ему половину доходов от лесопилки – если он примет. Что угодно отдаст, лишь бы он был рядом, лишь бы видеть, как расцветает улыбкой его прекрасное лицо, что угодно – за шанс перехватить незащищенный взгляд, который покажет ей, что она по-прежнему дорога ему. Но никогда, пообещала она себе, никогда больше не станет она пытаться подтолкнуть его к признаниям в любви, никогда больше не будет заставлять его отбросить эту дурацкую честь, которую он ценит превыше любви. Как-то поделикатней надо донести до него это ее решение. Иначе он может отказаться. Испугавшись повторения той ужасной сцены.
– Я могу найти ему занятие в Атланте, – сказала она.
– Что ж, это ваше с ним дело, – откликнулся Уилл и опять сунул в рот свою соломинку. – Шевелись, Шерман! А теперь, Скарлетт, я еще кое о чем хочу попросить вас, прежде чем рассказать о вашем папе. Не буду говорить, что хорошо бы вам смягчиться по отношению к Сьюлен, войти в ее положение. Что она сделала, то сделала. И какой толк теперь таскать ее за волосы – мистера О’Хара этим не вернешь. К тому же она честно думала, что поступает как нельзя лучше.
– Об этом я и хотела тебя спросить. Что там такое натворила Сьюлен? Алекс говорил загадками, но сказал, что ее следует выпороть. В чем дело-то?
– Да, люди здорово на нее разозлились. Все, кто попадался мне сегодня в Джонсборо, грозятся прирезать ее при первой же встрече, но, может быть, со временем они это дело переживут. Пообещайте мне не накидываться на нее. Не хочу я сегодня никаких свар, когда мистер О’Хара лежит в гостиной.
«Это он, ОН не хочет никаких свар! – возмутилась в душе Скарлетт. – Так разговорился, словно «Тара» уже его!» Потом подумала о Джералде, лежащем в гостиной, и вдруг расплакалась. Она рыдала горько, в голос, захлебываясь слезами. Уилл обнял ее одной рукой и притянул к себе, утешая без слов.
Так они и тащились потихоньку ухабистой дорогой; Скарлетт положила голову ему на плечо, шляпка у нее съехала набок. И постепенно она забыла, каким стал Джералд за последние два года, – забыла старого рассеянного джентльмена, не сводящего глаз с дверей в ожидании женщины, которая уже никогда не войдет в них. Она вспоминала полного жизни, сильного, мужественного человека с гривой жестких белых кудрей, громогласного, энергичного, громко топающего сапогами по дому, любителя глупых шуток, щедрого и великодушного. Когда она была маленькая, он казался ей самым чудесным человеком на свете, ее неистовый, хвастливый, не знающий удержу отец. Он сажал ее впереди себя в седло и брал препятствия, он шлепал ее по попке, если не слушалась, а потом плакал вместе с ней и давал четвертак, чтобы утихомирилась. Она вспоминала, как он приезжал из Атланты или Чарлстона, обвешанный подарками, которые никому не годились; еще припомнила, чуть улыбнувшись сквозь слезы, его полуночные возвращения из Джонсборо после присутственных дней – пьяный как сто чертей, он перемахивал на своем громадном жеребце через все изгороди и пел раскатисто «Увитую плющом». И как потом смущался, увидевшись утром с Эллен. Ну вот, теперь он опять вместе с Эллен.
– Почему ты не написал мне, что он заболел? Я бы тут же приехала.
