Все это разочаровывает зрителя. Ведь задача театра — обогащать мысль, очищать и зажигать сердца людей, облагораживать их чувства. Драма должна потрясать зрителя, должна всколыхнуть в нем и чувство любви, и чувство ненависти; окрыленная поэтическим словом идея драмы должна трепетать в груди зрителя еще долго-долго после того, как опустился занавес.
Несомненно, пьеса «Кому подчиняется время» волнует зрителя, но это волнение поверхностное, испаряющееся через минуту после выхода из зрительного зала на свежий ночной воздух. Почему? Да потому, что в этом волнении преобладают элементы голого любопытства. А после удовлетворения любопытства мгновенно исчезает и вызванное им волнение, не оставляя после себя ничего, кроме нервной, усталости и более или менее смутной неудовлетворенности.
Несколько слов об этой неудовлетворенности. Мы любим и уважаем героя пьесы, Мартынова, мы восхищаемся его самоотверженностью, его отвагой, но эти чувства любви, уважения, восхищения имеют свои истоки в нашем сознании, в сознании советских людей, авторы же пьесы ничем этих чувств не обогащают. Наоборот. Втиснутый в рамки слишком уж занимательного повествования, Мартынов теряет свой душевный облик, становясь только объектом разыгрывающейся перед нами не столь сложной, сколь усложненной самими авторами игры. Беспрестанно понуждаемый ими, Мартынов действует, совершает подвиги, но делает это с такой поспешностью, что у него не остается времени раскрыть перед зрителем свою душу. Он хитер и ловок, смел и отважен, но, в чем корни его отваги, что вдохновляет его на подвиги, на эти вопросы представленный нам Мартынов не дает ответа и дать его не может по вине авторов, которые не постарались раскрыть перед нами душевный облик этого человека.
К тому же Мартынову слишком уж легко все дается. Он слишком быстро спискает доверие гитлеровского гауляйтера и гестапо, с невероятным легкомыслием и непонятной поспешностью гауляйтер отдает ему список немецких тайных агентов, с невиданной легкостью совершает Мартынов убийство вышеупомянутого гауляйтера, и хоть гибель разведчика при этом кажется нам неизбежной, он возвращается в Москву цел и невредим, не соизволив даже рассказать изумленным зрителям подробностей столь чудесного спасения... Все это нас сначала настораживает, потом делает недоверчивым, а под конец лицедействпя возбуждает в нас подозрение, что происходящее перед нами сказочно. Таким образом, влекомые страстью к сценическому эффекту, авторы превратили фактический материал в сказку, а героя Отечественной войны разжаловали в герои занимательного анекдота.
Трудно, очень трудно оценивать игру актеров в такого рода пьесах. В них сносно еще положение артистов, играющих эпизодические роли. Отнюдь не случайно поэтому блестящее исполнение ролей Рубинштейна, Пал Палыча, Карташева, Таси, Мильды, Крумана артистами Я. Азимовым, Э. Коломийским, П. Осокиным, К. Борискиной, И. Зубовой, И. Любичем. Их задача была скромной, но благородной; небольшие, но жизненные портреты предоставили артистам возможность показать свое сценическое мастерство. Авторы оставили эти персонажи вне неистового круговорота основной интриги, позволив актерам жить на сцене реальной жизнью людей, и они — жили. Однако в весьма незавидном положении очутились артисты, играющие главных героев пьесы. Залогом полноценной игры актера в реалистической пьесе является, прежде всего, его убеждение в жизненности создаваемого им образа и в обоснованности всех поступков героя. Если этой убежденности нет, актер вынужден не играть, а притворяться. Это изнурительный неблагодарный труд, который, к тому же, никогда не дает желаемого эффекта, ибо он, по существу своему, бесплоден.
При первом появлении на сцене артиста Г. Раталь- ского, играющего Мартынова, мы понимаем, что в данном случае имеем дело с хорошим актером, но одновременно чувствуем напряженность, не покидающую его до конца спектакля. Опыт позволяет Ратальскому держаться на профессиональном уровне, но сердце артиста-человека остается, видимо, все время холодным, а глаза — без- участивши. В исключительно неловкое положение попадает артист, когда он появляется па сцене, чтобы порадовать нас чудесным избавлением героя.
Та же скованность заметна и у партнерши артиста Ратальского заслуженной артистки УССР Н. Тамаровой. Изобретательные авторы не позволили ей даже прочувствовать как следует второй встречи с Мартыновым, превратив эту сцепу в почти тридцатиминутное отгадывание давно разгаданной зрителями загадки: советские ли люди Мартынов и Калугина или предатели. Вдобавок, под конец этой утомительной сцены, Варя Калугина, вопреки мнению зрителей и здравому смыслу, решает, что любимый ею человек является предателем, и посылает его на верную смерть только потому, что этого требуют падкие на эффект авторы пьесы.