вкусной, что никто из нас ранее такой не ел. К закуске разлил по бокалу "столичной" и предложил тост за наше благополучное возвращение домой.
— Совхозная машина пусть возвращается, я завтра вас утром отвезу в город на своем вездеходе.
В комнате на стенах висело много пучков разных трав, они издавали приятный запах, и мы ночевали как в раю. Даже не хотелось уезжать... Чай перед сном пили долго, за чаем разговаривали. Оба наши милые гостеприимные хозяева были людьми образованными, начитанными. Какая бы ни затрагивалась тема, они были посвящены в нее. Мы узнали, что Клим Игоревич по прозвищу "Медведь" -— старший научный сотрудник заповедника, в какой мы забрели, Нона Алексеевна — медицинская сестра, временно не работающая, так как готовилась здесь на заставе к поступлению в мединститут. Утром угостили нас чаем с пирожками со смородиновым повидлом. Каждому из нас щедрые хозяева подарили по пучку засушенных трав для добавки в чай, чтобы он был таким же вкусным, как и тот, которым нас угощали наши очаровательные благодетели. Наверное, мы все в душе позавидовали этой любящей супружеской паре, их взаимоуважительному отношению, их доброте. Уже потом Евгения Анатольевна в разговоре высказала мнение, что если бы были все супружеские пары такие, то никогда бы не было разводов и судьям было бы нечего делать...
"Рафик" мы отправили назад, а Клим Игоревич утром, после чая, привез нас каждого к своему дому на своем крытом "уазике", который ни разу нигде не застрял и обогревался. Дорогой Клим Игоревич хвалил свою жену за все прекрасные качества, чувствовалось, что он ее безумно любит, а она любит его. Познакомились они на зимнем купании. Он ведь тоже "морж", причем со стажем. Он был раньше женат, но жена за время его отсутствия изменяла ему, он застал ее с другим мужчиной, и они оба выпрыгнули в окно. Работу он свою любит и больше времени проводит на кордоне, а не в городской квартире. Жена первая на кордоне жить отказалась, а Нона любит жить с ним в лесной избушке, купается круглый год в озере, вместе они собирают в сезон лекарственные травы, в них она большой знаток, собирают грибы, ягоды, держат всякую живность. И вообще он очень с Ноной счастлив. Она раньше тоже была замужем, но мужа не любила, и они разошлись. Прокурор, потом когда заходила речь о нашем путешествии, цокал языком и приговаривал: "Эх, мне бы такую жену!" А Маше и Евгении Анатольевне нравился "этот медведь".
...И вот в душе у нас, при виде этой сцены, что-то оборвалось, стало горько и стыдно. Одна только Евгения Анатольевна, женщина красивая и умная, сохранила спокойствие и не торопила события.
— Клим Игоревич, Нона Алексеевна, если можно, подождите немного, посидите вот здесь,— она указала на скамейку, стоящую против судейского стола,— мы сейчас закончим рассматривать вот это дело,— она показала на старика и старушку,— потом рассмотрим ваше.
— Истец, вы поддерживаете свои исковые требования? — спросила Евгения Анатольевна у старика.
— Як цэ? — в свою очередь спросил старик.
— Ну, хотите ли вы развестись с той женщиной, которая сидит рядом с вами?
— Так цэ ж нэ Олэсенька моя! Я ж думав: пойду побачу хочь пэрэд смэртю свою кохану, Олэсеньку мою. Вона ось на цю дивчину похожа,— показал старик на Машу. Та смутилась и внимательно посмотрела на старушку-ответчицу, а старушка встала и долго смотрела на сивоусого с нечесаной седой шевелюрой старика. Потом села и заплакала, а Маша подумала: "Неужели и я когда-нибудь такая буду?"
— Люди добри,— продолжал старик.— Ой як я любыв свою Олэсю, та дурной ж був, що спутався тоди с Мотькою. Така дзыга и казать не хочу... И Баячиха Любка була нэ по мэни. Дурна була и злюща як стэрва. А борщ як зварэ, що и свыни нэ идять... А Олэся усэ умила и мэнэ поганца любыла, и сын
Вася у нас був. Дэ вона у чертях собачих та Мотька взялась?! Жил бы я с Олэсэю тай горя не знав. И сынок бы був у мэнэ, и онуки булы б. Я диточек малэньких люблю, а их нэма. Живу у приймых и свита билого нэ бачу. А вона курноса та горбата, а каже я хозяйка! А мэни циганка наворожила, що скоро умру. Так оцэ напысав сюды, шо хочу развэстысь з Олэсыю, шоб пэрэд смертью побачить, а и Олэси нэма. Оца бабуля цэ ж нэ Олэся... Люды добры, дэ моя Олэся? Якого ж грэця я суды ихав аж из Полтавщины, як тут нэма моей Олэси?
Зал зашумел. Кто-то крикнул из женщин: "Доказа- ковался, дед?", кто-то хихикал в кулак, а некоторые плакали, слушая этого выжившего из ума несчастного старика, жизнь которого не сложилась по собственной вине.
— А Вы, Ольга Тихоновна, согласны на развод?
Старушка встала, еще раз посмотрела на старика,
который сидел и вытирал слезы своим грязным платочком.