На столе в ее захламленной лаборатории стояли склянки и колбы с мутными, иногда бурлящими жидкостями, издающими ужасающие запахи – гнили, жженых волос, кислой меди, разложения. Это были концентраты, дистилляты ядовитых растений и минералов. «Глаз дракона» – мутно-желтый, пахнущий серой и невыносимой смертью. «Слезы ехидны» – маслянисто-черный, с запахом гниющей плоти и забвения. «Против плоти, которую он может оживить, как марионетку, это сработает, – объясняла она Волкову, показывая на склянки, когда он заглядывал в ее убежище. – Облить – и мертвая плоть задымится, зашипит, как от раскаленного железа, обратится в прах.» Она взяла другую склянку – с прозрачной, чуть маслянистой жидкостью, в которой плавали серебряные опилки и острые иглы какого-то колючего растения. – А это... дымовая завеса. Для его истинных очей. Ослепит, обожжет, отгонит на время. Но убьет? Нет. Против его сути, против самой сердцевины тьмы... все это лишь шипение воды на раскаленной плите. Задержка. Не более.
Волков тем временем вел свою игру на поле политики и холодного расчета. Вечером, после официального ужина, где напряжение висело гуще дыма от камина, он пригласил графа Лерхайма в свой строгий, почти спартанский кабинет. На столе стоял графин с добротным местным вином, не герцогским ребенрейским – тонкий намек на дистанцию и локальную солидарность. Тикали только маятниковые часы в углу да потрескивали дрова в камине, отбрасывая танцующие тени на стены, увешанные картами и схемами укреплений.
- Граф,» – начал Волков, наполняя два бокала темно-рубиновой жидкостью. - Вы – человек опытный и проницательный. Видели на своем веку многое – от дворцовых интриг до полевых сражений. События в Зале Совета... это не было ни нервным срывом, ни божьим знамением.
Лерхайм медленно поднес бокал к тонким губам, но не отпил. Его взгляд, острый и оценивающий, скальпелем впился в Волкова. В каминном свете его лицо напоминало резную маску из слоновой кости – красиво, холодно, нечитаемо. - Вы предлагаете... объяснение, лежащее в плоскости земной реальности, генерал? – спросил он, тщательно подбирая слова. Вне политических интриг Брудервальда и его клики?
- Враг, – четко сказал Волков. - Старый, коварный и использующий методы, которые... выходят за рамки обычного шпионажа, подкупа или кинжала в темном переулке. Тот самый враг, что довел древний род Тельвисов до жалкого конца, превратив их родовой замок в логово немыслимой мерзости. Чьих приспешников сжег на костре Трибунал в Ланне по моему же донесению и с моей... активной помощью. Он сделал паузу, давая весу этим словам. - Он здесь. В Швацце. Его цель – не трон Винцлау, не власть над землей или казной. Его цель – разрушение. Полный, абсолютный хаос. И маркграфиня... – Волков снова сделал паузу, его взгляд стал тяжелее, – ...она для него – живой символ порядка, который он жаждет сломать в первую очередь. Главная мишень.
Он сознательно опустил слова "демон", "колдовство", "потустороннее". Он делал ставку на рациональный страх Лерхайма перед реальной угрозой стабильности. Говорил на языке, понятном прагматику: враг, разрушение, хаос, угроза миссии. Лерхайм слушал, не прерывая, не моргнув. Его длинные, аристократичные пальцы медленно постукивали по резной ручке кресла – единственный видимый признак напряженной работы мысли.
- Тельвисы... – протянул он. - Да, их падение было стремительным и... жутким. Вы считаете, их месть добралась сюда? И использует... необычные средства? Он тщательно подбирал слова, избегая запретных терминов, но вопрос витал в воздухе, густой, как дым от курильниц Агнес.
- Я полагаю, граф, – ответил Волков, наклоняясь чуть вперед, чтобы его слова звучали весомее, – что игнорировать эту угрозу – все равно что оставить ворота крепости распахнутыми настежь перед озверевшей ордой, зная о ее приближении. Мы рискуем не только маркграфиней. Он сделал ударение. - Мы рискуем стабильностью всего Винцлау – земли, которую герцог Ребенрее считает сферой своего влияния. Мы рискуем репутацией самого герцога, который доверил вам эту деликатную миссию по наблюдению и... стабилизации. Еще одно ударение. - И, в конечном счете, – Волков слегка понизил голос, делая его интимно-опасным, – успехом вашего собственного дела здесь. Ударение на последнем было едва уловимым, но точным, как прицельный выстрел. Он говорил о карьере, о доверии сюзерена, о личном триумфе или провале Лерхайма.
Лерхайм наконец отпил вина. Долгое, тягучее молчание повисло в комнате, нарушаемое только мерным тиканьем часов и треском поленьев. Его взгляд стал непроницаемым, устремленным куда-то вдаль, будто он оценивал невидимые шахматные доски, расставленные по всему Винцлау и за его пределами. Потом он медленно, как бы с внутренним усилием, кивнул. Решение было принято не из веры, а из холодного расчета.