Холодный ужас, острее любой боли под ключицей, сжал сердце Ярослава Волкова. Демон не просто угрожал. Он знал их планы. Он знал, где они слабы. И он назначил время и место. Тишина кончилась. Буря начиналась. Генерал аккуратно взял записку за уголок, глядя в полные ужаса глаза писаря. Теперь они знали наверняка – ландтаг, если он состоится, станет не политическим собранием, а полем боя с демоном из преисподней. И защитить Оливию нужно было не от интриг, а от тени, умеющей разрывать плоть и разум.
Щит и Молот
Трепетный комок страха в лице писаря был немедленно укрыт в каменном чреве гарнизонных казарм, под неусыпным оком Мильке и его самых бесстрашных сержантов. Но пергамент, зажатый в пальцах Иеронима Фолькофа фон Эшбахт, жег куда сильнее любого пламени. Слова, нацарапанные углем или, что страшнее, чем-то иным, въедались в сознание: «
В потайной комнате, скрытой за ковром в кабинете маркграфини, воздух был густ от напряжения и едкого аромата полыни, тлевшей в углу. Волков, Агнес и Оливия – бледная, но державшаяся с поразительным достоинством, подпитанная горьким эликсиром воли от Агнес – стояли над зловещей запиской, брошенной на стол. - Он… здесь, Яро, – прошептала ведьма, кончики ее пальцев едва касались края пергамента, глаза закрыты в мучительном сосредоточении. – Близко. Его ненависть… она пропитала эту кожу. Но это не просто угроза. Это… приманка. Он хочет, чтобы мы запаниковали. Чтобы все силы бросили на щит вокруг Клары, ослепнув ко всему остальному. Чтобы мы забыли думать, забыли искать… Она открыла глаза, в них горел тревожный огонь. - Поваренок. Тот самый, с пятном. Он – фокус. Живая антенна для его силы. Если я смогу… если я сумею достучаться до того, что осталось под тенью, ослабить хватку хоть на миг… Это может дать нам слабину. Шанс. Но мне нужен доступ. И время. Много времени. И это… будет больно. Волков взглянул на Оливию, на ее широко открытые, но не сломленные глаза. - Делай, – его голос был тихим, но не допускающим возражений. – Все, что необходимо. Клара, отныне вы – крепость. Каждый ваш шаг – под невидимым караулом Агнес и моих лучших солдат. Никаких выходов без крайней нужды. Ваша жизнь – главный рубеж. Мы его удержим.
Лерхайма вызвали немедля. Кабинет Волкова, обычно аскетичный, казался сейчас полем боя. Генерал положил записку на стол, но сделал знак графу не прикасаться. Затем, не опускаясь до мистики, но подчеркивая каждое слово: - Угроза жизни маркграфини, граф. Прямая. Немедленная. От нашего старого врага – наследников Тельвисов или их кукловодов. Они здесь. В Швацце. Этот писарь… он доказательство. Они проникли в самое сердце дворца, к самой ее двери.
Лицо графа Лерхайма стало маской из тесаного льда. Исчезла привычная деловая снисходительность, остался лишь холодный расчет. Он понял: атака на Оливию – это не просто убийство. Это подрыв всего, ради чего он здесь: стабильности, перехода власти под эгидой герцога. Хаос поглотит все. - Это… чудовищное безрассудство, – произнес он, голос сухой. Его взгляд, лишенный обычной иронии, впился в Волкова. – Что вы намерены предпринять, генерал? - Уже предпринято, – отрезал Волков. – Маркграфиня – под усиленной, малозаметной охраной. Розыск источника ведется. Любыми необходимыми средствами. Быстро. Тихо. Я информирую вас, как договаривались. Но любая утечка… любое вмешательство… – он сделал паузу, вкладывая в тишину весь вес угрозы, – …могут стать ее смертным приговором. Молчание повисло густым, тяжелым пологом. Лерхайм медленно кивнул. Прагматизм, холодный и безжалостный, победил сомнения. - Действуйте, генерал фон Эшбахт. Я обеспечу, чтобы герцог получил необходимые сведения. И постараюсь… – он почти скривился, – …умерить неуместный пыл канцлера Брудервальда. Проведение ландтага под такой… тенью… немыслимо. Уступка была колоссальной. Маневренное пространство – расширено.
И Лерхайм сдержал слово. Встреча с бароном Брудервальдом в его роскошных, но душных апартаментах была короткой и бурной. Канцлеру не показали записку, лишь намекнули на «серьезнейшую угрозу безопасности маркграфини», выявленную Волковом, и настоятельную необходимость отложить любые публичные сборища.