- Ради стабильности, канцлер, – голос Лерхайма звучал как стук метронома. – Представьте последствия, если нечто случится во время ландтага? Вину возложат на вас. Нас всех. Но Брудервальд не услышал доводов. Он взорвался. Лицо побагровело, жилки на шее налились кровью, слюна брызнула в ярости. - Угроза?! – заорал он, тряся кулаком. – Это бредни Фолькофа! Фарс, чтобы сорвать законное собрание! Чтобы удержать власть через эту… эту куклу! Я не отменю ландтаг! Ни за что! Это единственный путь спасти Винцлау от пропасти, в которую он ее толкает! Его ярость была дикой, неконтролируемой, выходящей за рамки политической игры. Лерхайм ушел, озадаченный и глубоко встревоженный. Эта истерическая, почти бесноватая вспышка слишком точно совпадала с предостережением Агнес о демоническом влиянии. Волков, выслушав доклад Лерхайма, лишь стиснул зубы. Вывод был очевиден: Брудервальд либо сам стал марионеткой Виктора, его безумная ярость – первый симптом, либо превратился в его слепое, невольное орудие. Ландтаг для демона – идеальный амфитеатр для хаоса и убийства. Его требовалось сорвать любой ценой. Но открыто устранить канцлера – значило поджечь фитиль гражданской войны.
Последнюю ставку Волков сделал на Кримля. В полумраке кабинета бургомистра, пропахшего пылью городских архивов и страхом, генерал показал записку. Без упоминания бездны, но с леденящей душу прямотой: - Враги маркграфини здесь, бургомистр. Они хотят ее крови. Брудервальд, ослепленный жаждой власти, эту угрозу игнорирует. Более того, его ландтаг – это ловушка для нее. Город… – Волков положил руку на плечо Кримля, – …должен стать ее последним щитом.
Лицо Кримля, человека, обязанного Агнес жизнью дочери и видевшего силу Волкова, исказилось смесью ужаса и решимости. Он не колебался. - Городской Совет, цехи, простые бюргеры – мы с маркграфиней, генерал, – выдохнул он, и в его голосе зазвучала несвойственная ему твердость. – Если Брудервальд попытается силой собрать своих лизоблюдов или поднять мятеж… мы ударим в набат. Ополчение встанет стеной. Ворота Швацца захлопнутся перед его наемниками. Народ… народ не даст ей в обиду. Генерал Фрейснер с армией Винцлау останется нейтральным. Клянусь! Это был последний рубеж. Ненадежный, зыбкий, но жизненно необходимый. Щит из плоти и веры.
Нунций Висконти и инквизиторы были немедленно проинформированы о случившеся. Бледное лицо нуция побледнело еще сильнее. Он глядел на кусочек пергамента, как на копыто самого Сатаны. Невозмутимые братья доминиканцы начали тревожно шептаться. Наконец нунций сказал, трибунал начнет следствие немедленно. Братья инквизиторы изучат эту записку. Однако, дело настолько серьезно, что я обязан проинформировать Святой Престол. Проведите нас немедленно к людям, отмеченным нечистью.
Пока инквизиторы обследовали пораженного темнотой поваренка, Волков решил осуществить иной план. Знакомство с собаками своего покойного соратника и друга Бертье, показало ему, что собаки обладают чувствами, далеко превосходящими человеческие возможности.Теперь у него в руках находился предмет, которого казались лапы демона. Он немедленно отправился на псарню к Гуаско и изложил свой план. - Да, собачки смогут, подтвердил старый егерьмейстер. Дайте мне один день.
- Но только один, сказал Волков. Другие ищейки тоже хотят наложить свои руки на этот кусок пергамента. Пока они заняты людьми со знаками касания Тьмы, он твой.
Псарня покойного маркграфа Винцлау была образцом порядка и роскоши, немым свидетельством его страсти к охоте. Длинные, чистые ряды деревяных будок под черепичными навесами, выбеленные стены, аккуратно посыпанные песком дорожки. Воздух здесь всегда был наполнен запахом свежей соломы, собачьей шерсти, кожи и – прежде – возбужденного предвкушения погони. Теперь же, в этот пасмурный полдень, над псарней витала иная, тяжелая напряженность.
Гуаско ди Сальвези, егермейстер Швацца, человек с орлиным профилем и руками, знавшими и лук, и соколиную перчатку, и эфес шпаги, стоял посреди тренировочного двора. Его обычно спокойные глаза были жестко сфокусированы. Перед ним на дубовом пне, принесенном специально и служившем импровизированным столом, лежали предметы, от которых веяло ледяным сквозняком иного мира.